Кочка, через нее надо перешагнуть. Яма, через нее — перепрыгнуть. Ствол. Обойти. Коряга — перелезть. Большая яма — перелететь на лиане. Над землей приподнимается гигантский корень — скрючиться в три погибели и подлезть под ним. Не смочь встать, подождать, пока меня возьмут сзади за плечи чьи-то руки, неважно, чьи, и поставят на ноги. Сделать шаг, когда легонько, касанием пальцев, подтолкнут в спину. Иначе сил делать этот шаг просто нет.

Мир сузился до размеров каждого следующего действия. Исчезли мысли, чувства, даже ломота в коленях, бедрах, пояснице, стопах… долго все перечислять, да и трудно, даже боль притупилась и словно снится. А во сне никогда по-настоящему не бывает больно. Кажется, когда-то давно, когда мысли и оценочное суждение еще было, кто-то заботливо снял с моих плеч заплечный мешок с нехитрым скарбом. И мне все равно, кто это был, и куда его дели, хоть бросили на землю. Впереди то и дело мелькает мускулистая спина Виллы, она идет, не оглядываясь, видно на меня ей смотреть противно, особенно сейчас, когда я не я, а какое-то жалкое существо на трясущихся ногах, с диким, затравленным взглядом. Еще недавно по щекам текли слезы от боли и усталости, но они кончились, оказывается, и на слезы нужны силы.

Видно, мысли заняли все внимание, потому что я сходу впечаталась в мшистый ствол, и осталась стоять, блаженно упираясь лбом в мягкую теплую поросль.

Славный ствол, славный мох, славная смерть, подумалось мне, а Вилла произнесла заветное:

— Здесь заночуем.

Я обернулась, нет, лучше сказать, перекатилась в вертикальном положении на спину и сползла по стволу вниз, вытянув перед собой гудящие ноги.

Остальные побросали рядом вещи, я вижу их мускулистые ноги, сил поднять взгляд на то, что выше ног, нет.

— Нормально так размялись, — раздался сверху голос Фоссы. — Даже у меня ноги гудят. Она крепче, чем кажется. Намного крепче.

В голосе Фоссы прозвучало одобрение.

— Вот именно, я вам только кажусь, — слабо выговорила я, с усилием поднимая взгляд на женщин. — На самом деле я давно умерла. Не вынесла тягот пути.

Фосса скупо хохотнула и посмотрела сочувствующе.

— Тут есть источник, Лирей, — сказала мне Лил. — Пошли, ополоснемся. Сразу оживешь. Или, как говорят ваши церковники, воскреснешь. Пошли, пошли, вашим давно не хватает второго пришествия. Будешь святой Лиреей, ещё святее святой Иулии, хотя куда там святее.

— Не сейчас, — простонала я. — Посижу совсем немного. Маленькую капельку. Пусть вся святость достанется вам, мне не жалко.

— Пусть сидит, — сказала Вилла таким тоном, мол, хватит болтать глупости. Но не осадила Лил за излишнюю разговорчивость, и Фосса тоже, хоть видно, что ей неприятно слушать о людях, тоже смолчала, и лицо непроницаемое. Виталина бы не смолчала, если бы ее что-то задело, тем более, если бы это сделал кто-то из младших — я или Мика… А у них здесь какие-то свои порядки, другие.

— Фосса, ужин на тебе, — сказала Вилла все тем же тоном. — Потом можешь помыться.

Фосса кивнула и скрылась в зарослях.

Вилла, не взглянув на меня, пошла в другом направлении.

— Мы скоро, — сказала Лил, отправляясь вслед за Виллой.

— Вы оставите меня одну?! — удивилась я.

— Здесь никого нет, — ответила Лил. — Никого опасного. Мы не стали бы рисковать.

Они обе скрылись в противоположных кустах, кажется, оттуда раздается серебристая песня воды. Я представила, как гудящее, разгоряченное тело погружается в ледяную прохладу, а слой пыли на лице сменяется восхитительной чистотой, и попробовала подняться вслед за ними, но ноги попросту не послушались. Голову словно набили ватой, как чучелу, веки налились свинцовой тяжестью.

— Лирей, ты есть-то будешь?

Я вздрогнула и потрясла головой.

Я ведь только на миг смежила веки, но почему-то уже стемнело, в лицо холодит вечерней прохладой, над раскидистыми листьями папоротников и шляпками грибов снуют светящиеся мотыльки и огоньки светлячков.

— Ты должна поесть, — сказала Вилла. — Не хватало, чтобы ты околела, не дойдя до Велеса.

— Спасибо за заботу, — съязвила я и Вилла фыркнула.

Нечеловеческим усилием я заставила себя подняться и направилась туда, куда ходили Вилла и Лил, стоически игнорируя предложения помощи. Со всех сторон слетелись светлячки, словно освещать мне дорогу, а на деле поглазеть на чужачку в этом девственно-первобытном месте. Кажется, Вилла говорила, они так реагируют на движение.

— Может, пойти с ней? — раздался сзади голос Лил.

— Не утонет, — ответила ей Вилла.

Стоило мне миновать пышные ветки кустов с чуть светящимися розовыми бутонами, журчание воды стало более отчетливым. Тропинка оборвалась неожиданно, хорошо, что догадалась посмотреть под ноги, не то пришлось бы искупаться прямо в одежде.

Почти под ногами глубокая лужа, прямо купальня — я нагнулась, вода прозрачная, дно кем-то заботливо выложено булыжниками. У противоположного бережка почти фонтан, ключ бьет прямо снизу, словно решил выпрыгнуть из купальни на волю, к самым звездам.

Я присела на корточки, зачерпнула ладонью бурлящую воду и ахнула — вода оказалась почти горячей!

Купальня неглубокая, едва ли по колено, но стоило мне сбросить с себя одежду и растянуться на гладких булыжниках в полный рост, положив голову на траву, и ощутить, как тело теряет вес в горячих пузырьках, я призналась себе, что в жизни не чувствовала себя лучше. Подумала так и ощутила жгучий стыд. Как я могу думать так, когда я лишилась… всего, что у меня было, и вот-вот лишусь жизни?

Но мотылькам и светлячкам и дела нет до моего горя, они порхают, чертят в свежем ночном воздухе пылающие линии, блики, трепет крыльев окрашивает чернильную ночь разноцветными сполохами, светящиеся розовые бутоны на кустах издают тонкое, нежное благоухание. В этом сказочном мире, где вот-вот с крыльев мотыльков посыплется волшебная пыльца, как в рассказах старой Пепы, и сделает мое тело звонким и невесомым, как облако, и я превращусь в языческое божество с крыльями мотылька за спиной, что играют на флейтах и танцуют голышом среди цветов… в этом волшебном мире нет места воспоминаниям, я… я не могу вспомнить даже лиц сестер… А лицо Андре… оно кажется таким же нереальным, как и этот мир… Чудовище ли я, как сказала Микаэла, оттого, что не рву на себе волосы от горя и не бросилась с дерева в первый же день, как очнулась в Заповедных землях, вспомнив, что жених погиб? Или я просто дико, просто невероятно устала и не могу даже горевать и страдать, как следует?