Какое-то время над небольшой прогалиной, где мы находились, и которую я не успела толком рассмотреть, разве что взгляд невольно зацепился за какую-то блестяще-коричневую, как будто с золотыми искорками, кору деревьев с идеально ровными стволами, уходящими куда-то ввысь, и странную булькающую купальню, где я сижу, воцарилась мертвая тишина. Даже птицы не перекрикивались и насекомые не жужжали, последние, видимо и вовсе пали смертью застатых врасплох от моего вопля.

Грэст смотрел на меня, подняв одну бровь вверх, скептически поджав губы.

Один или два раза глаз его дернулся, удовлетворенно и одновременно с досадой отметила я.

Это же надо, у меня может, никогда в жизни такой славный вопль не получится, а он, вместо того, чтобы пускать кровь из ушей и кататься в судорогах всего лишь пару раз незапланированно моргнул!

Глаза у него, как и у всех оборотней, глубоко посажены, при этом создается ощущение, что они все же чуть навыкате, желтые, время от времени сверкают пламенем преисподней. Губы тонкие, плотно сжатые в линию, я с удовольствием отметила, что уголок чуть дергается, едва уловимо, но все же приятно. Массивный подбородок, занимающий чуть не треть лица, торчит вперед, отчего кажется, что Грэст всегда невероятно доволен собой. Лоб нельзя назвать узким, но и широким не назовешь, густая темная шевелюра откинута назад, влажные пряди приглажены. Нос длинный, прямой, какой-то острый, тень от него падает на тонкий змеиный рот.

На балу в королевском дворце, в расшитом золотом и драгоценными камнями камзоле, в напудренном парике поверх умасленных темных волос, он имел бы ошеломительный успех, а злые языки сказали бы, что не только у ее, но и у его величества.

Боюсь, если бы Грэста увидела Виталина, она пропала бы, и добровольно переселилась бы на веки вечные в Заповедные земли… есть в Грэсте что-то от герцога Эберлея, тот же сметающий своей уверенностью и самодовольством все вокруг, типаж. Только рядом с Грэстом Милфорду могла быть уготована участь, разве что, жалкой полуденной тени…

Невероятная ширина обнаженных плеч, рельефные бугры мускулов, широкая объемная грудь, по голубым полосам и шрамам стекают потоки коричневой жижи. Боюсь, он даже и без камзола произвел бы во дворце фурор. Вернее даже, без камзола…

Чем больше я разглядывала своего похитителя с какой-то странной настойчивостью, словно хотела запечатлеть этот образ, который повергал в ужас, в своем сознании, тем спокойнее отчего-то мне становилось.

Это было не то спокойствие, которое возникало, когда отец клал широкую ладонь на мою огненную макушку, приглаживая выбившиеся из прически огненные языки вихров, не то спокойствие, что обволакивает, стоит отцу подхватить тебя подмышки и усадить к себе на колени спросить, как прошел твой день… Это больше напоминало спокойствие кролика, медленно и спокойно приближающегося к пасти удава, или спокойствие висельника, который знает, что не изменит свою участь даже если будет кататься в пыли и грызть связывающие его запястья веревки — его все равно повесят в полдень, и ни секундой позже, потому что такова его судьба…

Так и я смотрела на Грэста, и может, и от моего взгляда он слегка нахмурился и даже осмотрел свою грудную клетку, и, Богиня, небрежно лежащую на загорелых бедрах, но тем не менее надежно скрывающую все, что под ней, кожаную повязку тоже.

Нахмурившись еще больше и даже чуть наклонив бычью шею, Грэст снова взглянул на меня.

А мне стало совсем все равно, и вообще наплевать на то, что будет. Все равно, сказала я себе, даже если я выживу после… после прикосновений этого чудовища с плотоядным взглядом и издевательской ухмылкой, я утоплюсь в первом же целебном источнике, надеюсь, им не окажется волшебное озеро…

Наконец, Грэст едва уловимо помотал головой из стороны в сторону, словно отгоняя наваждение, и прорычал, старясь, чтобы голос его звучал мягко, что крайне трудно сделать, когда тебя вместо голоса наделили чем-то средним между раскатами грома, завыванием ветра и скрежетом камня о камень:

— Ты в безопасности, Лирей. И скоро тебе станет намного лучше.

Это намного он протянул так многозначительно, что я дернулась, как от удара, и это не ускользнуло от его внимания.

Грэст ухмыльнулся, обнажая влажные, идеально-белые зубы с чуть выдающимися вперед, острыми резцами.

— Я всего лишь имел ввиду торфяной источник, Эя, — пророкотал он, делая акцент на «я». — Знаю, в дороге тебе пришлось нелегко, но не волнуйся, ни от усталости, ни от боли вскоре не останется и следа. Возьми.

На широкой, лопатообразной ладони гордо разлегся какой-то желтый фрукт, отдаленно напоминающий спелую грушу, только вытянутый сразу в две стороны и весящий, наверно, как три крупных груши.

Я покачала головой, отказываясь, и, прежде, чем успела сказать, что не голодна, моя рука предательски вытянулась вперед и быстро схватила предложенное угощение.

Только когда по языку и по подбородку потекли кисло-сладкие освежающие и одновременно тягучие потоки, я поняла, что все же умудрилась принять угощение, не удосужившись даже поблагодарить за него, хотя бы кивком головы. Впрочем, рассудила я, судорожно глотая живительную влагу и умопомрачительно нежную мякоть, мы не на приеме, чтобы соблюдать все эти условности.

— Вкусно? — отчего-то ещё более хрипло, чем обычно, прорычал Рив.

Я кивнула и что-то промычала, не поднимая глаз, продолжая поглощать предложенное.