Шрифт:
В какой-то момент видимо ресурсы ужаса и стыда закончились, и вперемешку со взлетами и ударами о чье-то плечо пришло безразличие.
Перед глазами заскакали картинки из далекого детства в замке Ньюэйгрин, лица мамы, отца, сестер, старой Пепы, Милы, которая была ненамного старше меня и мы играли во дворе замка. На фоне неба, которое потом превратилось в голубой гобелен, вывешенный по случаю праздника Рождения чуда во внутреннем дворе замка, возникло лицо Андре, его небесно-голубой взгляд, не меняющийся со временем. Взгляд пристальный, наполненный какой-то особой нежностью и теплотой.
Вот, словно со стороны, словно из какого-то черного туннеля я вижу, как мы с Андре плаваем в озере, и он дразнит меня из-за водорослей, застрявших в волосах, называя ундиной… А я возмущенно окатываю его столпом брызг, а внутри блаженно млею, потому что папа как-то сказал, что ундины — само совершенство, и что если бы мамочка была ундиной, она непременно стала бы их королевой…
Вот мы скачем, несемся через бескрайние луга, и стреляем из лука по взмывающим в воздух куропаткам… Вот охотимся на уток…
Я чувствую на себе злобные взгляды Виталины и завистливые — Микаэлы.
А вот Виталина сообщает, что грядут перемены, и не моего ума дела, какие. И что она — удочеренная дочь герцога Альбето скоро станет полноправной леди Ньюэйгрин, а такому чудовищу, как я, не на что рассчитывать.
Я смотрю на нее немного снизу-вверх, оставаясь спокойной, хотя помню, внутри тогда бушевало цунами… Но когда она заявляет, что папочка был преступником, просто это не произносится вслух, а на самом деле ни для кого ни новость, поэтому все, любая память о нем будет уничтожена, навстречу ей метнулась рыжая молния.
Прыгнув, я оседлала Виталину, повалила ее на каменный, покрытый соломенными циновками пол, и сидя на ее груди, принялась отвешивать ей, одна за другой, пощечины, отчего ее голова замоталась из стороны в сторону.
Рядом мечется испуганная Микаэла, не решается подступиться ко мне, поджавшей губы от ярости. Наконец, Мика убегает, зовет на помощь.
Меня оттащили от Виталины, и конечно, по ее истеричному приказу в псарню не понесли, но в башне заперли…
На секунду мое сознание вынырнуло из воспоминаний, я подумала, что, если верить рассказам старой Пепы, перед смертью человек вспоминает свою жизнь и облегченно вздохнула, — скоро, скоро, я увижу Андре: сначала на картинках воспоминаний, а потом наяву… наши души, наконец, возьмутся за руки, чтобы больше никогде-никогда не разлучаться.
В себя меня привело похлопывание по щекам.
— Эй, — услышала я. — Лирей! Очнись! Очнись же! Ты в безопасности!
Веки мои дрогнули, и когда я открыла глаза, сперва ошарашено хлопала ресницами, не понимая, почему небесные кущи так подозрительно напоминают лес Заповедных земель, и почему я сижу… лежу… полулежу в какой-то булькающей коричневой жиже, здорово воняющей дегтем и каким-то травяным дурманом, а солнце испуганно подмигивает из-за макушек деревьев, словно намекая на что-то.
Кажется, я поняла, на что оно намекало.
Стоило мне увидеть того, кто звал меня, похлопывая по щекам, я заорала.
ГЛАВА 2
Довольная ухмылка на смуглом лице Грэста сменилась сначала недоумением, а потом досадой, и чем дальше, тем досадней она становилась, но я продолжала визжать. Я орала, вытаращив глаза, вопила, тряся в воздухе кистями рук, разбрызгивая коричневатую жижу, основательно заляпав ей покрытую голубыми узорами и шрамами грудь Грэста.
В какой-то момент мне даже показалось, что у меня давно должен был пропасть голос, перехватить дыхание, но звук лился просто чудо как хорошо, истошный и пронзительный, слушая которой обзавидовались бы, да что там, просто сдохли от зависти сирена и банши из сказок старой Пепы. Я вопила, орала, кричала, визжала, и любого эпитета будет мало, чтобы достойно описать мой вопль.
Выражение досады на суровом лице Грэста щедро разбавилось нотками сожаления — он брезгливо поджал губы, сморщил нос и часто заморгал, словно жалел о чем-то. Сожаление все же сменилось любопытством, очевидно, не только мне стало интересно, сколько я смогу вот так визжать.
Но только я почувствовала, что силы на исходе, тут же перешла на более осмысленное сотрясание пространства:
— Помогите! — орала я.
— Спасите!
— Люди добрые!
— Сюда!
— Насилуют!!
Этот вопль как-то крайне огорчил Грэста, он вытаращил глаза и, как мне показалось, обиженно потянул носом воздух и даже как будто оглянулся, словно ему тоже было интересно, кого же здесь насилуют.
— Пожар!!! — проорала я, отчего Грэст и вовсе часто заморгал, а я, наконец, я иссякла.