Ромбовидная шапочка профессора кивнула кисточкой в знак согласия, отцепившись от спадающих на шелковую мантию бело-пуховых буклей поредевших. Пухлая рука неторопливо поднесла граненый кубок мерцающего напитка к незаметным губам. Никто не замечает паузы в убаюкивающей речи. Нарушение интеллектуальной экологии коснулось наиболее чувствительных к перемене света, они испытывают аллергию при посещении трущоб чуждых миров, словно в морге. Кому-то уже неинтересно, что их ждет за окном, за осыпающимся занавесом будней. Дремотная тишина аудитории, студенты витают в облаках.

— Доктор Адамс, лекция устарела. Отпустите мне бесценную галочку о моем присутствии. Доктор, бокал неиссякаем, так как вы страдаете жаждой познания и не узнаете меня. А я вижу вас насквозь и могу представить девам младым оползни свисающего жира, под которыми нельзя найти даже кое-чего, только бандаж, сдерживающий грыжу. Или желаете, чтобы я случилась вдруг студенткой третьего курса и, отрабатывая пропущенные лекции на практике, непременно отвечала клиническую картину делирия и лекарственные методы лечения оного, — истекая молоком и не смея сказать об этом, ибо вы не заметили моего интересного положения и не сделали логического заключения о моем отсутствии. Так дозвольте отметочку без академического пробела. Может быть, и сейчас вы будете убеждать в крайней необходимости подобных знаний для пущей важности постижения смысла существования человека. Милый алхимик Адамс, кто бы вам поверил в конце шестнадцатого века, не окажись я рядом? Вы все еще не увидели меня, а я могла бы вам помочь в затруднительной ситуации. Ну-с, ставьте бокал, кто еще посмел бы его подменить? Здравствуйте, мудрствующий лукаво маг! Я не испорчу лекцию, студенты спят. Какой период на Земле?

— Скучный, Алфея.

— Да, пожалуй, иначе я бы пренебрегла формальностью. А вы ничуть не меняетесь, глаголете все тоже. И не надо комплиментов, вы знаете о природе моих возникновений. Прощаю ваши извинения, не проболтаюсь. Благодарю, не надо провожать. Мне не нужны двери, я забыла, как ими пользуются.

— Я стал забывчив. Это леди Забвения и ее напитки.

— Смените голос — монотонный, да и тему. Прощайте, увидимся.

На галерке круглой аудитории некое замешательство: мальчишка заметался вверх-вниз по лестнице, вскинул молящие очи к профессору, протягивая листок убытия. Да, декорации все те же. Очнувшись, слушатели оживленно зашумели, посмеиваясь в душе: резные двери не открываются прежде отведенного срока.

— Это очень опасно, — урезонивал профессор.

— Вы, молодой человек, поддались искушению и напрасно стремитесь. Мечта неуловима, ее нельзя догнать, потрогать. Мечта — не призрак, ее нельзя остановить, спросить о чем-либо. Вы утверждаете, что просто не успели познакомиться, смущаясь тишины. Да оглянитесь вокруг, вы заблуждаетесь. Но вы все свободны и беспечны. Вам суждено вернуться и доучиться. Оставьте листочек. Как она говорила?

— Академический пробел.

— Ступайте, прошу тишины. Здесь не спектакль — жизнь. Итак, осколки рассыпавшейся мозаики древнейших времен интересовали многих. Проводились раскопки и исследования пепла. Не одна живая душа пыталась собрать воедино картину мира, изучить стихию вдохновения или вдохновенную стихию, как угодно — все будет верно. Есть множество неуместных терминов, лишь осложняющих осознание духа. Бывали бесноватые потуги смертных, решивших склеить ее на свое усмотрение. Жуткое бремя. Люди расчленяли музыку, краски Джоконды по таблице Менделеева. Музыка снов. Это кощунство — изучать непостигаемое, если не дано дышать им, впитывать чудо безрассудно, как того требует суть, природа, душа, если угодно. Я лично был свидетелем диких проявлений. Те же люди пытались одомашнить диких животных — свободных, убивая тем самым их предназначение и смысл появления на свет. Вы видите черную пантеру, драгоценный ошейник почти врос в гибкую шею… Не надо визжать, младые Эвы, это мысленная иллюстрация чувств. Вы должны вникнуть в суть заданного образа, найти достоверное время и словесное определение, а также — неизбежный исход происходившего когда-то. До завтра, не оплошайте.

33. Белая стена

Алфея еще не проснулась, но успела в калейдоскопе цветных обрывков сна найти имя. Стена белеет в ожидании. Ночь, первая ночь в мире неведомом присутствует, подсыхает в абстрактных контурах, невидимых гостю, покинувшему свою стихию. Просыпаясь рядом с ней — неназванной, неразгаданной, здесь, пред белой стеной, выкрашенной (умышленно?) незадолго до его появления в доме, Поэт удивлен не был. Так было записано или угадано в недавнем экспромте, внезапно завладевшем его пером. Начертанное сбывается всегда.

Избранное имя — зовущий символ, впитываемый душой, напоминает необжитой дом, приготовленный чистый лист, пока невостребованный бессонницей. Люди подобны призракам: рассеиваются во временах, исчезают, чаще задолго до смерти, редко даруя имена грезам. Некто, промелькнувший в ее судьбе, потомок русских дворян Др-ких, достойный руки только по крови, так и не смог уяснить сути имени и отчества, намеренно открытого ему, — и сложил удивленное сочетание: «Тафья». Его отец, счастливо вывезенный младенцем в восемнадцатом году из Питера (с Офицерской), в краткой беседе ублажил душу руссейшей речью, вызвавшей горький приступ ностальгии о прошлом и будущем России. Старик запомнился навеки. В чужой стране он сожалел о младшем сыне, ею отвергнутом, но на память о вояже осталось имя.

Она рассмеялась, заметив знакомо будничный день, поднимающий старенький занавес с осыпающейся позолотой кистей, и воскликнула: «Тафья сошла с ума и сегодня сама приготовит обед! И это не страшно».

Беглец, гадающий о назначении белой стены в спальне, исполнил восторг (замаскированный испуг), обещая дивные сонеты, подозревая, что нечто воинственное притаилось на кухне. Он зажмурился невольно. Сегодня она испытает самоуверенную мадам Неизбежность Подступающую. И по сему Тафья не коснется манящей белизны почти высохшей грунтовки.

Тафья… Можно только верить в близость этого звука к ней, любившей все свои имена, ласково отшлифованные на языках многих миров (далее в тексте следует перечисление всех имен, изданное отдельной книгой в 27759 году Академией вселенских связей). Искры восхищения сверкают в глазах влюбленных, вспоминаются в мерцании далеких звезд, играющих их оттенками в поиске образа, увлекающего в забавные, а порой и смертельные метаморфозы. Странная Тафья, твой день и обед удались даже без толстопятой служанки. Автор спорил так глупо. Поэт клялся ревнивицам не писать, а сонет недурен. Он открещивался от прелестных дам, оживающих из строк, уничтожая единственные экземпляры. Лучшее, улыбка-поцелуй, как наваждение абстрактной реальности, отринутой в жизни. Почему — Тафья? Ей известна тайна облачения слов, скрытых в черном кабинете трагедий, в плоть. Едва ее губы дрогнули (за сотни лет до встречи), он покинул Академию, чтобы спросить: «Как оживает фантазия художника?»