Воздух свободы вновь пленил юношу, зрелое лето манило негой и покоем. Однако невозможно было предаться наслаждению теперь, когда над ним нависла угроза, когда его ждет каторга, а Катя покинула его...

Леса, поля, деревни проплывали мимо, а сердце юного беглеца стискивало тоской. Когда еще он свидится с любимыми рощами и полями, пройдет с ружьем по лесу, послушает благовест родных колоколов?.. Юноша скрипел зубами, силясь сдержать слезы, готовые хлынуть из глаз. Чей-то мерзкий голос нашептывал ему:

– Не возвращайся! Черт с ним, с Кузьмой, свобода дороже. Беги, беги отсюда навсегда... Прячься, пережидай или мчись за границу. Ведь где-то у тебя есть мать, ужель не примет родное дитя, не спрячет у себя?

Бронский встряхнул головой, силясь отогнать грешные мысли. Жить вдали от отца, от родины, без Кати, без чести?.. Нет, лучше каторга! Срок наказания когда-нибудь исполнится, и он вернется. А убежав, он уже никогда не увидит тех, кого любит больше жизни...

Так думал юный правовед, пока наемный экипаж вез его в уездный город. Там извозчик остановился и, не слушая уговоров седока, потребовал расчета. Делать нечего, Бронский отпустил мужика, щедро вознаградив его. Он постоял, раздумывая, затем направился к торговой площади. Может, кто из денисьевских людей приехал за покупками или соседи решили прокатиться до уезда. Левушка вспомнил весеннюю ярмарку, встречу с Катей здесь, возле торговых рядов, ее холодное равнодушие...

Где она? Где? От этих мыслей Бронский терял рассудительность и хладнокровие. Лоб его пылал, глаза лихорадочно блестели. Он искал знакомые лица среди толпы бородатых купцов, краснорожих мужиков, баб в платочках, мещанок в нелепых шляпках, старых барынь в теплых капотах и огромных чепцах, толстых кухарок с корзинами в руках, румяных девиц в сарафанах. На него кокетливо поглядывали тоненькие горничные и купеческие дочки. Однако Бронскому было вовсе не до них. Проходя мимо лотков с леденцами, плетеными туесами, с пирогами да кулебяками, он вдруг остановился. В толпе мелькнуло знакомое лицо. Юноша тотчас бросился вдогонку.

27.

Беглец трясся в чужом экипаже с дурными рессорами и проклинал себя за малодушие. Перед ним сидела довольная Наталья Львовна Волковская и безбожно кокетничала с юным визави.

– Мы слыхали что-то ужасное о вас, что-то такое об аресте... Я не верила!
– она легонько хлопнула веером по руке Бронского.
– И кто оказался прав? Вот мои проказницы обрадуются, когда я привезу вас как ни в чем не бывало!

Левушка едва не рассмеялся, услышав столь неподходящий к унылым девицам эпитет "проказницы". Однако теперь ему было вовсе не до смеха. Наталья Львовна могла все испортить своей болтливостью.

Юноша столкнулся с дамой, когда, как ему показалось, уже потерял свою цель. Она окликнула Левушку, и тот тотчас обернулся. Ему стоило некоторого усилия скрыть разочарование и любезно ответить на приветствие дамы. Кого он ожидал увидеть? Не Катю же, в самом деле.

Наталья Львовна засыпала его вопросами, и нелегко было вставить хоть слово в ответ. Едва дама услышала, что Бронский нуждается в экипаже, то тут же потащила его к своей коляске, где томился на козлах кучер Волковских. Она дивилась случаю и удаче и, казалось, не слышала просьбы Левушки довезти его до поворота на Спасское. Впрочем, ему ничего не оставалось, как принять приглашение Натальи Львовны и сесть в ее коляску.

Слава Богу, придумывать ничего не пришлось: Волковская легко удовольствовалась путаным ответом на вопрос, отчего он один и без экипажа. Всю дорогу неугомонная дама строила предположения, не нуждаясь в подтверждении их. Она конечно же заговорила о разбойниках, пересказав все сплетни и слухи, достигшие ее ушей. О причастности Левушки к шайке Гришки Долинского шептали по углам у соседей Волковских. Немудрено: весь уезд гудел как осиновый улей после разгона разбойничьей ватаги, и чего только не говорили! Бронский слушал Наталью Львовну и диву давался, сколь изобретательна фантазия уездных кумушек! Романтические барышни видели в нем нового Ринальдо Ринальдини, придумывали истории в байроническом роде. Они готовили ему подарки в Сибирь: украшали бисером кошельки, кисеты: на тончайших носовых платки шелком вышивали Левушкин вензель. В альбомах уездных барышень появилось множество стихов о злой участи несчастного разбойника. Словом, в глазах провинциальных дев Бронский невольно сделался романтическим героем.

Юноша с трудом подавил желание спросить у Натальи Львовны о Кате. Может статься, всезнающая дама слышала что-нибудь о девице Денисьевой, как скоро ей известно о всех уездных делах. Однако он вовремя опомнился, не желая давать пищи для новых сплетен.

– Велите остановить здесь!
– вскинулся Левушка, провожая взглядом нужный поворот к имению Денисьевых.

Однако Наталья Львовна и не думала выпускать из своих цепких рук желанную добычу.

– Нет-нет, и не просите!
– кокетливо махнула она веером.
– Мои девочки мне не простят, если я отпущу вас! Мы ждем подробного рассказа о ваших приключениях. Нет, и не помышляйте, я не отпущу вас, мой юный Ринальдо!

Она пощекотала Левушкин подбородок веером и залилась притворно-жеманным смехом. Бронский понял, что попался в силки. Нет смысла спорить с ветреной дамочкой, надобно доехать до ее имения, а там уж положиться на случай.

Солнце склонилось к закату, повеяло прохладой, набежали легкие тучки, и пролился летний дождь. Когда экипаж подкатил к довольно запущенной, окруженной чахлым садом усадьбе Волковских, уже вновь пели птицы, и воздух был упоительно свеж. Левушка галантно подал даме руку, помогая ей сойти на землю с подножки. Никто не встречал прибывших. Однако в окнах мелькнули удивленные лица и вновь исчезли. Наталья Львовна повела юношу в дом.