Когда пришел черед выйти на подмостки Кате и Левушке, они нежданно преобразились. Бронский в костюме кавалера галантного века казался Кате незнакомцем и в то же время необычайно пленительным. Сама девица, с полуобнаженной грудью, в пышных юбках с фижмами, напудренном парике, являла собой воплощенный соблазн. Поначалу ее весьма стеснял сей дерзкий наряд, но, выйдя на сцену, Катя обо всем забыла. Она вдруг погрузилась в страдания героини, разлучаемой с любимым. Проговаривая роль, девушка прочувствовала каждое слово. Она не смела глаз поднять на пылкого героя, и этот штрих добавлял роли убедительности и особой пикантности. Слушая ответные реплики безумно влюбленного Армана, Катя вдруг ощутила тоску предчувствия.

Сердце подсказывало ей, что судьба скоро разлучит ее с милым Левушкой, и эта мысль причиняла страдание. Последнее прощание героев заставило плакать простодушную публику. Посылая пени судьбе, мнимая Дорина и сама не сдержала слез. Ее кавалер был растроган не менее. И вот их разлучают. Бедняжка уже не по роли, а следуя чувству бросилась на грудь страдающего юноши. Вымысел перемешался с действительностью, и Катя уже не разбирала где что. Арман страстно прижал ее к груди, но стражники вырвали несчастного из объятий возлюбленной под согласные рыдания барышень и дам из публики.

Впрочем, зрителей ожидал утешительный исход злоключений юной пары. Все обошлось благодаря стараниям находчивой субретки. Выйдя на поклоны, Катя с недоумением озирала рукоплещущую публику. Она еще находилась под воздействием роли и никак не могла вернуться к действительности. Решительно, c Левушкой происходило то же самое. Он не желал оставлять Катиной руки, словно боялся, что вновь потеряет любимую.

Вернувшись за кулисы для переодевания, Бронский придержал Катю и заглянул ей в глаза.

– Там, на сцене, вы были подлинной? Мне показалось...

– Вам показалось!
– пролепетала Катя, не вынеся этого синего проникновенного взгляда.

– А ваши слезы? Возможно ли, что это обман?
– не отступал Лев Сергеевич.

– Мне жаль было Дорину.

– И только? Мне мнилось, слезы шли от вашего сердца.

– Ах, оставьте меня!
– Катя высвободилась, наконец, и, вся красная, нырнула в каморку для переодевания, где уже возилась Наташа, снимая наряд субретки.

– Вот и недурно вышло!
– радовалась подруга, высовываясь из пенного вороха юбок.
– У тебя талант, Катя! Как ты бросилась ему на грудь! Я мало не разревелась, хоть и смотрела в дырочку задника.

А Кате было не до веселья. Покуда Наташа помогала ей освободиться от фижм и расшнуровать тугой корсет, девушка размышляла о смысле посетивших ее предчувствий. Что-то причиняло беспокойство, какая-то малость, засевшая глубоко в сердце. Катя перебрала в памяти все немногие фразы, слышанные ею от Бронского. Положительно, было что-то, заставившее ее насторожиться.

Уже облаченная в свое будничное платье, девушка вышла из каморки и, бросив взгляд на улана, вдруг вспомнила. Давеча ночью, когда рассаживались по саням, Наташа крикнула:

– Едем к Денисьевым!

И Левушка дернулся, хотел было что-то сказать, но встретился взглядом с Катей и промолчал. Однако девушка уловила обострившимся слухом его бормотанье:

– Отец мне не простит, но будь что будет!

Возбужденная игрой, сознанием своей соблазнительности в костюме улана, Катя скоро забыла непонятные ей слова Бронского, но в сердце ее поселилось беспокойство. Теперь ей вспомнились эти слова...

23.

Верно, разбойничье время еще не настало, ибо Марья Алексеевна благополучно добралась до дому. Да и не до разбойников ей было. Всю дорогу потрясенная женщина впадала из крайности в крайность в противоречии чувств, пробудившихся после волнующей встречи. Порою она заговаривала вслух, впрочем, без всякого риска быть услышанной кем-либо.

– А он постарел, - с сожалением произносила Марья Алексеевна, - бедный Сережа!

И тотчас менялся тон:

– А как холоден, высокомерен, будто я в чем-то провинилась перед ним! Не он ли предал меня, оставил умирать от тоски и разочарования?

Смахнув слезинку с ресниц, Марья Алексеевна глубоко вздыхала.

– Однако он по-прежнему хорош, чего греха таить...

Душа ее заныла, запросилась к своей потерянной половинке.

– Нет-нет, такие вещи не прощают!
– возражал душе рассудок дамы.

– Но это было так давно!
– вновь принималась стонать тоскующая душа.

– А ныне?
– парировал рассудок.
– Какой оскорбительный прием! Надменность, превосходящая все границы, холодное равнодушие, безразличие!

И бедняжка вновь смахивала слезу-другую. Она решительно забыла о разбойниках, ее не пугала надвигающаяся ночь, мороз и долгий путь. Словом, домой Денисьева прибыла в полном здравии и благополучии. Уже стоя на крыльце, Марья Алексеевна неожиданно для себя произнесла вслух: