— О тех, которые в дельфинарии? — уточнил Валентин, все еще не понимая Валдиса.

— Нет… Я сейчас почему-то припомнил, как они наплывали на меня отовсюду, а я их отталкивал, и они были такие упругие, как мячи…

Валдис стал показывать жестами, как он отталкивал эти прекрасные мягкие, упругие тела наплывающих на него дельфинов. Валентин догадался, что это какие-то его ощущения и воспоминания от похода в Тоннель.

Валентину вдруг ярко вспомнилось что-то похожее позапрошлой ночью в темном тоннеле, когда какая-то упругая живая стена отфутболила его обратно. Видно, что-то подобное было и с Валдисом?

— А почему ты решил, что это были именно дельфины?

— Они были такими дружественными, теплыми… и у меня к ним было какое-то родственное чувство.

— И чем всё это закончилось?

— Они меня не пустили дальше. Отфутболили… Но они такие… такие… — Валдис за неимением соответствующих слов и определений старался жестами изобразить их формы, объемы, упругость.

В общем, Гуруджи вполне быстро и без моральных потерь и даже без сожаления уже вернулся в этот грешный и так ему хорошо знакомый мир. И это не могло не радовать его друзей.

— А где же Иванка? Вы ведь вместе с ней ушли туда, в тоннель? — спросил Валентин.

— Мы сразу потерялись, разошлись в разные стороны, — растерянно ответил Гуруджи.

В этот день в поисках Иванки они облазили каждый метр острова, обшарили все пляжи и пещеры. И даже снова рискнули, на этот раз всей компанией, отправиться исследовать тоннель в глубине пещеры.

Но темное озеро посреди сталагмитового зала на этот раз оказалось гораздо глубже, и вброд его было не перейти.

Адам притащил небольшую надувную лодчонку, чтоб они могли переплыть озеро.

Пробравшись меж сталактито-сталагмитовых башенок и островков к противоположной стене, друзья стали исследовать стену, ища вход в тоннель. Но попытки оказались тщетными. Там, где позавчера темнело отверстие тоннеля, и где они, судя по всему, они разделились, отправившись каждый в разные разветвления тоннеля, — уже не было даже намека на какой-то проход. Словно его и вовсе не было. Единственный результат их поисков — овечья шкура, которая была на Иванке накануне. Ее выловил Гуруджи палкой, когда измерял глубину озера.

Где же Иванка?

В часовенке при больнице шла служба. В небольшой группе прихожан была и молодая женщина, сидящая в кресле на колесиках. Из-под белой косынки выбивались пряди рыжих волос. Ее глаза были полузакрыты. Она слушала службу, но, казалось, мыслями была не здесь. Прихожане начали подходить к батюшке за благословением, — он давал им по ложке красного вина. Но женщина не сделала ни единого движения, чтобы подойти к причастию. Батюшка подошел к ней сам.

Этот уже немолодой священник с интересом приглядывался к женщине. Чем-то она привлекала его внимание. Ему даже показалось… нет, наверно это все же лишь какой-то отсвет падающих на ее волосы солнечных лучей из витражей под самым куполом. Но этот отсвет смотрелся сейчас как светлый нимб над ее головой. Ее исхудавшее лицо тоже светилось каким-то почти неземным светом. Но, вместе с тем, оно не казалось уже безжизненным или больным.

Священник протянул ей ложку с вином.

Женщина подняла голову и пристально взглянула на него. Взгляд ее был удивительно острым и осознанным. В нем была сила. Но вина она не приняла.

Священник только покачал головой и направился дальше к тем из паствы, кто не мог подойти к нему сам.

В углу часовенки, преклонив колени, сидел на полу мужчина. На первый взгляд он казался безумным дервишем: спутанная борода до самых глаз, длинные волосы темным плащом накрывали почти всю его коленопреклоненную фигуру. Темные глаза горели внутренним огнем, перебегали с иконы на икону, с лица на лицо людей, находящихся в церкви, словно ища у них поддержки. Трудно было сказать, сколько ему лет.

Женщина в коляске поправила полотняный халат на груди, попробовала натянуть короткие рукава халата на локти. Похоже, ей в этой одежде было не по себе.

Люди уже стали расходиться. Служительница из больницы подошла к батюшке, он давал ей наставления.

— …А эту женщину надо привозить не в церковь, а — к простым людям, в село, на природу, на праздники, в таверну. Она сейчас и так не совсем в нашем мире. Ее нельзя оставлять наедине с ее мыслями одну.

Судя по всему, батюшка был достаточно стар и мудр, и понимал толк в людях и в жизни.

Пока служительница разговаривала со священником, часовенка почти опустела, из прихожан и в ней остались двое: женщина из монастырской больницы, молча сидевшая в своей коляске, и дервиш в углу часовни. Он раскачивался, словно в такт какой-то музыке, которую слышал только он. Священник скользнул взглядом по мужчине и вопросительно глянул на служительницу.

— Это тот бедолага, о котором я вам говорила, — пояснила она. — Так и живет при нашей больнице с прошлого года.

— И до сих пор ничего не вспомнил: ни как его зовут, ни кто он? — спросил священник, собирая свои книги.