Наша троица, восседая на простой крестьянской телеге, напоминала вполне узнаваемые литературные персонажи.

Валентин, высокий, изрядно похудевший, с волосами, небрежно перехваченными простой веревкой, подобранной им на улице, с бородкой, некогда имевшей идеальную форму, а ныне восставшей против всех этих условностей цивилизации, — Валентин, конечно же, был похож на Дон Кихота.

Валдис, крепкий, кряжистый, с сильным подбородком и загорелым до черноты невозмутимым во всех случаях жизни лицом, отдаленно напоминал Санчо Пансу.

И великолепная, всегда телом и душой напоминающая Юнону, в шелковой, яркой, развевающейся, как флаг на ветру, блузке, верхом на тюках (там было помягче), располагалась Валерия, оливковой веточкой отгоняя от себя комаров. Сегодня она была их Дульсинеей.

В монастырском приюте для паломников Лера долго беседовала с администратором приюта, красочно описывая их недавние приключения на острове, пропуская, впрочем, некоторые детали, которые могли бы прозвучать уж очень странно в этой обители ортодоксального христианства. Короче, ни о какой магии или странных ирреальных событиях, она, разумеется, и не заикалась. Лишь живописала ужасный ураган, разметавший их скудные туристические пожитки, и оставивший без вещей и средств к существованию.

— А как вы попали на этот остров? Он ведь вдали от туристических трасс.

— Знаете, эта чудесная византийская традиция… жить в пещерах, вдали от людей, наслаждаться природой, обращаясь мыслями к создателю и пытаясь понять смысл нашего существования на земле… Насколько я знаю, многие святые в древности предпочитали именно пещеры для таких размышлений.

На Леру, как накануне и на Валдиса в таверне, напало вдохновение. Она говорила весьма убедительно, стараясь произвести хорошее впечатление на хмурого служителя.

— Эти края, колыбель философов, религии, кажется, сами располагают к духовной жизни, буквально на глазах меняя наши мысли и ощущения.

(Здесь, пожалуй, она не так уж и фантазировала).

Валентин старался держаться в тени, чтобы своей обтрепанной одеждой и разбитым лицом не давать пищи для лишних размышлений. Правда, когда Лера рассказывала об их бедствиях во время урагана, он немного выступил из тени, всем своим видом выражая, как хороший актер в пантомиме, страдания Робинзона Крузо.

А Валдису и не нужно было стараться. Всем своим видом, практически всегда, без дополнительных усилий он внушал окружающим мысли о бедствиях, страданиях, невзгодах и неудачах. Которые, впрочем, не могли сломить его пуленепробиваемый характер.

Гуруджи в процессе этой беседы даже пробовал вставить в разговор свои три гроша, но Валентин вовремя пресек эти попытки: один раз наступив ему на ногу, второй — дав ему, как это любила делать Иванка, подзатыльник. Он вполне резонно предполагал, что Лера справится со своей задачей гораздо лучше, чем они.

— Помните, когда знаменитая американская музыкальная группа «Линкин-Парк» побывала в монастырях Метеоры, то выпустила потом целый альбом, посвященный духовному просветлению, — вещала Лера. «Breaking the Habit» — коронная песня их альбома. Помните?

Она стала напевать какую-то мелодию.

— Эта музыка говорит о том, что встреча с духовным просто преобразила музыкантов.

— Вы музыкант? — спросил служитель.

— Да, — Лера скромно опустила взгляд. — Кстати, что касается целебной силы музыки… Мне известна легенда о Пифагоре, о том самом, знаменитом… Он, и особенно его последователи создали особое учение, согласно которому музыка может управлять душой человека, пробуждая в ней добро или зло. С ее помощью они исцеляли людей.

Валентин, слушая Леру, чувствовал, что от ее мягкого, убаюкивающего голоса у него слипаются глаза. Подумал: Валерия ведет свой род от знаменитых сирен Средиземного моря, которые могли до бессознательности очаровывать своим пением даже легендарного Одиссея и его друзей.

Валентин слишком устал от событий и впечатлений последних дней, и поэтому, сидя на деревянной лавке, просто-напросто заснул, привалившись к стене.

Проснулся оттого, что его тормошил Валдис.

— Пошли, Лера договорилась, что нас сегодня пустят на ночлег бесплатно.

И вскоре бог сна Морфей принял их в свои объятья.

Утро в монастырском приюте встретило их перезвоном колоколов. Когда он затих, воцарилась полная тишина. Здесь было даже тише, чем на острове Василикос, где шум прибоя, шорох гальки на берегу под волнами прилива, крики птиц, шум ветра, стук капель дождя о листву и о землю наполняли все пространство особым звучанием.

Сквозь окно-бойницу в маленькую келью, где размещались всего два ложа, просачивался розоватый утренний солнечный свет.