Ну-ну, насмешливо подумал Харальд.

– Четыре луны, а ты все ещё не поняла, с кем живешь, – все так же шепотом дoбавил он. – Меня называют берсерком, Сванхильд. И правильно называют. Когда я скалю зубы – тебе лучше молчать. Потому что в гневе берсерки не разбирают, где свои, а где чужие. де правые, а где виноватые.

Девчонка приоткрыла рот – но тут же его закрыла, прикусив нижнюю губу.

Напугал, довольно решил Харальд. Ничего, в следующий раз будет умней. И не станет сравнивать его с Одином.

Хотя, если вдуматься,то, как он обходился с бабами до неё, недалеко ушло от того, как поступал Один с жертвами. А может, было даже хуже…

Харальд поморщился – думать об этом не хотелось. И, оставив в покое её грудь, скользнул рукой по животу, пока еще мягкому и впалому. По-хозяйски закинул одну ногу Сванхильд себе на бедро – раз уж сама не догадалась. Накрыл ладонью холмик под её животом, вдавил пальцы в мягкое, погладил.

Ниже пояса все потяжелело ещё тогда, когда он ладонью накрыл её грудь. Сейчас рука подрагивала от желания,и влажная девчонкина потаенка была под его пальцами нежней цветка. Хоть и недостаточно скользкой пока что.

Интересно, что за слова у неё просились недавно на язык, вдруг подумал Харальд. Лишь бы не об Одине.

Ведь из-за глупости все началось, думала Забава.

И глупость была её. Сколько раз Харальд говорил, чтобы его спину не трогала? А она то забудется, то попросит разрешения пощупать – не из баловства, кoнечно, а потому что боязно за него. Но какой мужик вытерпит такое непослушание? Да не по делу, да не по разу…

А все равно было обидно, что Харальд опять пригрозил ей чужой болью и чужими смертями.

Забава уже придумала, какими словами ему ответить – но в бане было тепло, они наконец-то были вдвоем, после дней и ночей, проведенных у людей на глазах, в дороге и в пещере. А Харальд сумел выжить после того, как грудь ему разнесло молотом – чудо небывалое, да и только…

Хотелось радоваться, а не сориться.

Лучше промолчу, решила Забава.

Пальцы мужа гладили её тело между ног, сбивая с мыслей. Харальд наклонил голову. На левой половине лица, освещенной огнем, полыхавшим в каменке, выпирали желваки. На широкой груди, под соском – мелким, бледным, мужским – все с той же левой стороны залегли свежие шрамы. Над сердцем, под сердцем...

Одно хорошо – рубцы уже не выпирали жгутами, как в первые дни. Усохли, став тонкими розовыми дорожками. Вoт только сплетались в клубки. Словно тело Харальда в этом месте собрали из кусков.

Забава вздохнула – и устыдилась самой себя. Пробормотала:

– Прости. Я неразумная. Баба, что с меня взять? Больше не буду.

Она потянулась, поймала его лицо ладонями – и замерла, потому что Харальд вдруг сказал:

– Я как-тo говорил, Сванхильд, что не жду от тебя большого ума.

Прозвучало это немного обидно, но его пальцы тут же погладили её под животом так, что Забава задохнулась. И обида растаяла в жаркой тяжести,текущей по телу. Сердце бешено застучало, заглушая шипенье и потрескивание поленьев в каменке. Оттуда тоже шло тепло – волной, обнимая…

— Но ты что-то хотела сказать, – негромко добавил Харальд.
– Вот и говори. Мы одни, дверь на засове. И я хочу узнать то, что у тебя на уме, здесь и сейчас. А не ждать, пока оно прорвется. И возможно, на людях. Ну?

Забава, задыхаясь, погладила его щеки. Потянула к себе, надеясь, что он её поцелует – и на этом все закончится.

Но Харальд как сидел,так и сидел. Только слегка улыбнулся. И брови вскинул так, что стало ясно – ждет ответа.

Может, соврать, со смятением подумала Забава. Не со злым умыслом, а только чтобы вечер этот не испортить, его не огорчить…

А ну как распознает ложь? Ещё хуже будет.

– Я хотела сказать… – Забава сглотнула.

Его ладонь, перестав её мучить скользкой лаской между ног, перебралась ей на живот. Замерла там – надежная, твердая, горячая. аральд потянулся вперед, губами потерся о её висок. Напомнил:

– Говори.

– Что если ты опять пригрозишь выпороть кого-нибудь из-за меня, - выдавила Забава, – то я ослушаюсь тебя на людях. Нарочно ослушаюсь. Чтобы ты меня ударил. Я виновата, меня и наказывай. Других не…

Она замолчала , потому что Харальд вдруг захохотал – громко, без злобы. И внезапно повалил её, припечатав спиной к лавке. Тут же подхватил левую ногу, перекинул так, что сам оказался между раздвинутых колен Забавы, разложенных теперь по его бедрам. Сказал, наклоняясь к ней: