Наутро мне было так плохо, как не было никогда до этого. В голове будто обосновался целый оркестр, состоящий из одних только ударных инструментов, решивших исполнить этим чудесным утром все композиции из своего репертуара одновременно, а во рту образовалась целая пустыня. Как Сахара или Гоби, но поменьше. Вдобавок ко всему, солнечный свет, беспрепятственно проникающий в комнату через лишённое штор окно, нещадно бил по глазам, несмотря на то, что я ещё даже не успела их открыть.

Глаза открыть пришлось, когда рядом со мной кто-то завозился, и первые несколько секунд после этого воистину героического деяния я не испытывала ничего, кроме здорового недоумения, потому как места, где я, судя по всему, провела эту ночь, я категорически не помнила. Оркестр в голове ненадолго притих, видимо, недоумевая вместе со мной.

Тело рядом со мной негромко выругалось, причём не на моём языке, но очень знакомым голосом, и я слегка расслабилась. Катару я помнила, её слегка нестандартную манеру выражаться — тоже.

— Почему я здесь? — поинтересовалась я слабым голосом, и в поле моего зрения возникла встрёпанная голова моей новой подруги, очень удачно заслонив мне солнце.

— Ты не помнишь? — спросила она.

Что-то в её голосе мне не понравилось. Слишком много в нём было сочувствия, граничащего с откровенной жалостью, а жалость по отношению к себе я не любила так же сильно, как и лесть.

— Я была в больничном крыле, — начала я перечислять в хронологической последовательности события, которые худо-бедно отложились в моей памяти, — потом моя команда по очереди извинялась передо мной неизвестно за что, — я, прищурившись, посмотрела на Катару, — ты тоже.

Суккуб кивнула и снова отползла в сторону, перестав заслонять мне солнце. Я поморщилась и с огромным трудом перекатилась на живот, причём оркестр в моей голове, вроде как взявший перерыв, заиграл с удвоенной силой. Переждав оглушительное крещендо, я продолжила перечислять:

— Меня отпустили. Мы гуляли, а потом…

Мне пришлось изрядно напрячься, чтобы восстановить в памяти потерянный кусок биографии, и когда мне, наконец, это удалось, я упала лицом в подушку и обречённо застонала.

— Потом мы пили, — заключила я и, приподнявшись на локтях и подперев руками голову, повернула её к суккубу, — что мы пили, Катара? — недобро поинтересовалась, припомнив психотерапевтический эффект напитков в бутылках без этикеток.

— Сначала вино, — начала перечислять эта зараза, загибая пальцы и задумчиво глядя в потолок, — потом ликёр, потом… о тёмные боги, что было потом? Вспомнила! Потом был кагор!

И она гордо повернулась ко мне, ожидая, очевидно, похвалы за хорошую память, но у меня были другие планы.

— Кагор, — убито повторила я, — господи. То-то мне сейчас так плохо. Мы же понизили градус, а этого делать ни в коем случае нельзя. И объясни мне, ради всех Директоров Корпуса, почему ты выглядишь такой бодрой?

Катара пожала плечами.

— Я, считай, и не начинала пить. То, на чём мы закончили вчера, это так, затравка. Прости, я не подумала, что тебе будет трудно в силу твоей природы, — повинилась она и погладила меня по голове.

Я скинула руку и мрачно уставилась на подругу.

— Я больше никогда не буду пить, — пообещала я, — тем более, в твоей компании

Я встала. Я хотела в душ и есть. Припомнила, что вдобавок ко всему я вчера напилась на голодный желудок, а это ещё никому здоровья не прибавляло. Настроение моё испортилось окончательно.

— Увидимся на завтраке, — бросила, плетясь к двери, и помахала на прощание одной рукой, второй держась за гудящую голову.

Когда я, смыв с себя последствия вчерашней попойки в виде головной боли и помятого вида и заодно ополоснув рубашку, на которую я вчера пролила то ли ликёр, то ли кагор, добралась до столовой, меня встретила вся моя команда во главе с Нэйтом. Не хватало только Катары, но она, видимо, ещё не успела привести себя в должный вид и, что называется, навести марафет. В отличие от меня, она красилась, а на это, даже при наличии соответствующего опыта, нужно время.

— Ну, — сурово обратился ко мне мой киаму, когда я подошла к нашему столику с намерением пожелать всем доброго утра, — я жду объяснений.

— Я больше никогда не буду пить, — покаялась я.

Нэйт сел, где стоял. Только нашарил рукой стул и придвинул его к себе, не отрывая от меня взгляда идеально круглых глаз.

— Так вот где ты пропадала всю ночь, — только и смог выдавить он, когда перестал напоминать жертву базедовой болезни и хватать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.