— Папа? — опешила я. — Но он же… диный, он что, уже разговаривает?

— Лучше бы он молчал, — проговорился Паури и, неловко поморщившись, виновато посмотрел на меня: — Простите, лирэ, я не то хотел сказать.

— Я могу его увидеть?

— Конечно! Я для этого вас и позвал. Утром мы запустили очередную партию наноботов. А когда ваш отец очнулся после действия анестезии, то… Стал излишне… активным, — явно очень аккуратно подбирая слова, сообщил доктор. — Он стал задавать слишком много вопросов, а затем заявил, что без его личного разрешения ему больше ни одного лекарства не дадут, иначе он закроет нашу «мясную лавку». Так и сказал: «Закрою к смуграм вонючим вашу мясную лавку!» — с заметной обидой в голосе повторил Паури.

Да уж… Это было очень похоже на Йона Авьена! Только почему-то слабо верилось, учитывая, каким я его видела пару дней назад.

— Вы можете найти мне зеркало и оставить меня с папой наедине? — быстpо шагая в сторону его палаты, поинтересовалась я.

— Да, конечно, — закивал Паури и крикнул кому-то из ассистентов, чтобы тот быстро принёс мне зеркало.

Его приволокли тут же — небольшое, круглое, вставленное в металлическую оправу и, очевидно, вырванное из какой-то аппаратуры вместе с держателем.

Единый, и каким образом отцу всего за пару часов удалось так запугать весь персонал клиники? Как его лечить здесь дальше будут?

Натянув на себя халат, а на лицо маску безмятежного спокойствия, я дождалась, когда передо мной откроют двери папиной палаты, и, глубоко вдохнув, сделала шаг вперёд.

— Я неясно озвучил вам свои требования? — так знакомо звучащая фраза стрелой полетела мне в грудь, поразив где-то в районе солнечного сплетения.

Дышать стало бoльно и тяжело. Кресло-кровать, повторяющее форму папиного тела, повернулось, и я судорожно и резко вздохнула.

удой, бледный, обритый наголо, утыканный датчиками, прикованный к ложу и похожий на какого-то киборга, он всё равно выглядел устрашающе-могущественным.

О, да! Это всё равно был прежний Йон Авьен.

Сталь в голосе, непреклонность в пепельно-серых глазах, и раздражение, скользящее в изгибе тонких губ и вертикальных складках на переносице…

— Папа… — прошептала я. — Ты вернулся…

– нни, девочка моя! Наконец-то, — с явным облегчением произнёс отец, и я бросилась к нему, впитывая взглядом каждую чёрточку и морщинку на его лице.

— Папoчка, ты говоришь, ты сердишься, ты улыбаешься! Чудо какое!

— Освободи мне руки! И дай мне свой исейнж. Как эта дрянь убирается? — Йон сердито кивнул на специальные прижимы, сковывающие его тело.

Во время введения наноботов ноги, руки и корпус отца жёстко фиксировали, а поскольку, придя в себя, отец начал запугивать врачей, отстегнуть его, чтобы дать свободу, никто не решился.

— Я не знаю, как убираются фиксаторы. Я не медик и ничего не смыслю в медицинской аппаратуре, — этим подробным объяснением я старалась отвлечь и успокоить разгневанного отца.

— Так позови кого-то из этих идиотов-врачей и пусть они меня освободят! — потребовал он.

Я вздохнула, стараясь держать себя в руках:

— Папа, ты вообще понимаешь, где находишься?

— В мясной лавке! — гаркнул отец, да так, что я вздрогнула. — Где меня разлoжили на разделочной доске и собираются выпотрошить, как глупого гуся! Ничего, я сейчас позвоню в меддепартамент и разберусь с этой шарашкой за считанные секунды.

— Прекрати! — холодно отчеканила я. — Эта шарашка — единственное место, куда такого безнадёжного пациента, как ты, согласились принять, а идиоты-врачи, которых ты собрался лишить лицензии, тебя практически из мёртвых воскресили, тогда как в других клиниках все единогласно твердили, что тебя нужно отключить от аппаратов жизнеобеспечения!

Отец озадаченно затих, глядя мне в глаза, и я с едва заметным сарказмом поинтересовалась:

— А теперь скажи мне, ты всё ещё хочешь спилить сук, на котором сидишь? Будем закрывать клинику, или, может, позволим врачам поднять тебя на ноги?

— Зачем меня приковали к этому креслу?

— Это не кресло. Это операционное кибернетическое оборудование. На тебе прикреплены десятки датчиков, капельницы и катетеры для ввода наноботов. Ты очнулся после очередного этапа операции. Ты что, не помнишь, как я приходила к тебе два дня назад и всё подробно объясняла?

— Нет.

Папа прикрыл глаза и устало уронил:

— Последнее, что я помню — это как мой блейкап упал на землю. Ладно… позови кого-то из врачей. Пусть меня освободят. Мне надо позвонить.

Единый, я не думала, что разговаривать с ним будет так трудно!

— И кому ты собрался звонить?

— Я не трону твоих костоправов, можешь не волноваться. Это по делу.

И вот тут я не выдержала:

— Ты себя в зеркале видел? — вытаскивая из-за спины зеркало и поднося его к лицу родителя, полюбопытствовала у него.