Капитан Дракос взглянул искоса на своего заместителя, в груди у него распирало.

– Ты меня учить будешь? Слепое подчинение делает рабами. Вот это я знаю.

– Ты хочешь поднять собственное знамя? – насмешливо бросил кривоногий.

– Может быть, может быть. Посмотрим.

– А кто его понесет?

– Я сам.

Комиссар сжал кулаки, глаза его метали молнии.

– Никто не может на тебя положиться, капитан Дракос. Ты не в первый раз бунтуешь. Как-то раз ты сбросил капитана корабля, на котором служил, в трюм и сам встал за руль.

– И спас корабль. Капитан был пьян и потопил бы нас.

– И с тех пор голова от легкого успеха закружилась. Смотри, командир, как бы не пришлось теперь харкать кровью.

– Не закружилась. Я научился нести ответственность и не бояться угроз.

Он рассвирепел, глаза налились кровью, багровый туман поплыл перед ним.

– Что ты меня стращаешь? – прорычал он тихо. – Что ты смотришь на меня и смеешься из-под усов? Думаешь, я не понял? Пришла шлюха и принесла тебе новости. Так вот, даю голову на отсечение – не быть тебе командиром!

Комиссар медленно потянул из-за патронташа черную -рукоятку.

– Пойдем-ка побыстрее, командир, чтобы нас не слышали.

Они ускорили шаг, оторвались от товарищей.

– Руки прочь! – рявкнул командир и схватил комиссара за руку. – Еще не пришел час. Я знаю: если я тебя не убью сейчас, ты меня убьешь, как только сможешь. Но...

– Что но? Боишься?

– Но я думаю о Кастелосе. Сначала возьму Кастелос, а потом мы продолжим беседу, капитан Кривоногий.

Он достал кисет, подал спутнику – свернуть сигарету.

– У нас есть время, – сказал он. – Сверни себе самокрутку.

Сзади спешили бойцы, догоняя их. Капитан Дракос обнял комиссара за плечи.

– Нужно, чтобы ребята видели нас так. Мы роем друг другу яму, но эта молодежь – чистое пламя. Не надо им показывать наших неурядиц. Если будет спасен мир, они его спасут. Если погибнет, виноваты будем главари.

Лукас не ответил. Но в глазах его притаилось убийство. Он взял кисет и стал медленно скручивать сигарету.

XX

.

Небо стало белеть. Утренняя звезда еще боролась с рассветом, но гасла и она; слабая печальная улыбка разлилась по пустынным скалам. Первый ястреб парил над вершиной горы, ждал, когда выглянет солнце и согреет ему крылья.

В прохладном розовом свете зари разносился пасхальный звон колокола. Вошли партизаны в деревню, запели Гимн, и он, вырвавшись из их волосатой груди, прокатился по склонам, зашагал по деревне, как настоящий командир – в тяжелых сапогах, с патронташем, с подкрученными усами. Рванулся вперед народ, открылись двери церкви, спустился отец Янарос с амвона, пошел по двору к большой арке входных ворот, крепко прижимая к груди тяжелое серебряное Евангелие.

И вот, наконец, с первыми лучами зари, показались на узких улочках партизаны с винтовками через плечо. Они уже не пели, шли настороженно, напряженно всматриваясь. Они еще не верили.

Высыпали из церкви крестьяне, полные тревоги. Не верили и они. Увидели, как покачиваются винтовки, как блестят в сумраке глаза и испугались. Смотрели то на священника, впустившего в деревню вооруженных этих зверей, то на свирепых гостей с гор. А их становилось все больше и больше, они уже заполнили Кастелос, влились во двор, докатились до Церкви.

Партизаны и партизанки расступились, образовав проход. И выступил вперед высоченный, грузный, странный командир. Он вскинул кулак в знак приветствия.

– Будем здоровы!

– Благословен грядый во имя Господне! – ответил отец Янарос и дал ему приложиться к Евангелию. Но тот повернулся к народу, разгладил бороду, и эхом отозвался под сводами церкви командирский голос.

– Рад вас видеть, кастельянцы. Рад, что открылись у вас глаза и вы прозрели. Мы несем справедливость и порядок. А потом вслед за справедливостью и порядком, придет свобода.

– А не раньше? – спросил отец Янарос, сдерживая волнение. – Не раньше, командир?

– Сначала справедливость и порядок, – повторил тот, и его заросшее лицо вспыхнуло огнем. – Установим сначала порядок! Свобода – крепкое вино, отец Янарос, может ударить в голову. Ее переносят не все. Я сам выберу.

«Да будет над нами рука Господня...» – прошептал старик, бросив украдкой взгляд на Христа, справа в иконостасе, словно спрашивал Его. Отец Янарос закусил губы и сдержался.

– Бог – великий судия, Ему судить. На Него возлагаем мы упования наши.