– Я всегда у стенки, мой милый. С того часа, как увидел Истину, только и жду пули. И с радостью приму!

Комиссар, все это время сидевший, как на горящих углях, не мог уже сдерживаться. Он вскочил, схватил старика за горло.

– Не кричи, поп! Думаешь, посмотрим на твою черную юбку? Да я тебе сейчас шею сверну, сволочь!

– А ты меня не стращай, “красношапочник”, – ответил священник. – Смерть – пугало только для неверующих. А я верую в Бога и смерти не боюсь. Я уже вырыл себе могилу – вот она, перед тобой, и высек на могильном камне: «Смерть, я не боюсь, тебя!»

– Убью, козел, молчи! – рявкнул комиссар.

Подскочило несколько партизан, они окружили старика, рванули с плеч винтовки.

– Можете убить меня. На здоровье! У вас есть винтовки, и вы думаете, что есть и право. Убейте меня. Вы убьете последнего свободного человека, но свободы не убьете. Камышом станет мой голос, свирелью станет и будет петь Гимн. Да, да, не смейтесь: будет петь Гимн Свободе – в пустыне. И понемногу все камыши станут голосами и запоют со мной!

Он подошел к стене и встал рядом с капитаном.

– Отойди от стены, старик! – взревел командир. – Ты этого хочешь, а мы не хотим!

– Здесь мое место. Ты обманул меня я обманул деревню, предал ее. С каким лицом предстану теперь перед людьми? Я спешу предстать пред Богом и рассказать Ему о своей боли. И обвинить тебя и твоих сообщников, лжец! И это вы построите новый мир? На лжи, на рабстве, на подлости?

– Отец Янарос, я не хочу рукополагать тебя в герои, чтобы ты потом сосал мою кровь, – заорал командир, схватил его под мышки и оттащил от стены.

– Если ты меня оставишь в живых, я буду кричать. Если ты меня убьешь, я буду кричать, – ответил старик. И в тот же миг упали на него первые лучи солнца и окрасили бороду в розовый цвет.

Отец Янарос снова почувствовал, как дрожит в его ладони рука Невидимого. Его охватил гнев: «В этот тяжкий час, – закричал он в душе, – в этот тяжкий час Ты задрожал? Здесь нужно мужество. Встань, помоги спасти их! Ты забываешь, что Ты не только Христос распятый – Ты Христос воскресший! Не нужны больше миру, распятые Христы, нужны ему, знай, Христы-полководцы. Хватит слез, Страстей, распятий. Вставай, говорю тебе, крикни, пусть сойдут с неба полки ангелов. Неси справедливость! Довольно уже плевали в нас, довольно нас били, венчали терновыми венцами, распинали. Настал час для воскресшего Христа! Второе Пришествие нам нужно здесь, здесь на земле, при нашей жизни. Вставай!» И послышался печальный низкий голос из самых глубин его тела: «Я не могу...»

Отец Янарос уронил онемевшие руки. «Ты не можешь?! Ты хочешь, но не можешь? Ты добр, Ты справедлив, Ты любишь людей, Ты хочешь принести миру справедливость, свободу и любовь, но не можешь?»

Застлались слезами глаза у отца Янароса. «Увы, – пробормотал он, – свобода не всесильна, не бессмертна. И она дочь человека и нуждается в человеке…». Страшная горечь, жалость и нежность переполнили все его тело. Никогда, никогда не любил он Христа так, как в-этот час. «Сынок мой...» – прошептал он и закрыл глаза.

Повернулся командир, взглянул на него, увидел, как текут у отца слезы по щекам и бороде. Знал командир: плачет он не из страха – свою жизнь ни во что не ставит – плачет он о всех людях, о врагах и друзьях, о черных и красных. Смотрел, он, смотрел на слезы старика, и вдруг обдало его жарким ветром жалости – сам он сам не ведал, откуда этот ветер. И сердце его заболело болью по этим двенадцати, что стоят у стены и ждут. От одного его слова, от одного движения руки зависит их жизнь. Что делать? Какой путь – кратчайший к победе? Убить, убить, чтобы никогда не кончилась ненависть? Или и ему раскрыть объятия, как делает отец, и победить ненависть любовью?

Он хотел было повернуться к смертникам и сказать: «Я держу свое слово, я несу свободу. Будьте свободны», но перехватил взгляд Лукаса, впившийся в него – свирепый, насмешливый. И сорвался в нем с цепи бес, страшный, волосатый, весь залитый Кровью. Поднял капитан Дракос руку.

– Огонь! – взревел он не своим-голосом.

Прогремели винтовки, и двенадцать тел покатились по каменным плитам Двора. Тело капитана забилось, как рыба, пару раз перевернулось и покатилось к ногам капитанши. И та отпихнула его ногой.

Крикнул отец Янарос, на мгновение помутилось у него в голове. Он обернулся взглянуть, куда упала церковь. Но рассудок вернулся к нему, и вместе с рассудком вернулась и деревня, и горы вокруг, и Греция.

Медленно, с трудом волоча ноги, подошел он к трупам, нагнулся, зачерпнул пригоршней кровь, размазал ее по бороде, и борода стала алой. Снова нагнулся, снова зачерпнул и вылил кровь себе на голову.

– Кровь ваша, – простонал он, – кровь ваша, дети, на голове моей. Я вас убил!

Партизаны смотрели на него и смеялись.