Погасла молния – и бывший новобрачный снова стоит, прислонившись у стены.

– К стенке их! – опять раздался голос командира.

Заплакали трое старост-стариков, и полились слюни и слезы на бороды. Солдаты, сбившись в кучку, тихо переговаривались и смотрели на ворота. А старый Мандрас, проходя мимо отца Янароса, крикнул:

– Вот тебе, предатель! – и плюнул в него.

Отец Янарос встал, подошел к стене, вдоль которой, справа и слева от капитана, выстроились смертники. Сердце у него дрожало, но он изо всех сил сдерживал себя. «Честь твоя в опасности, отец Янарос, – подумал он. – Ну что, дурья башка, ставь все на карту!» Он почувствовал справа от себя присутствие Невидимого и ободрился. «Сотвори чудо, Господи, помоги. Неужели хочешь Ты, чтобы один схватился с целым миром? А на что мне опереться, чтобы выстоять? На ветер? На людей? Я делал вид, что могу бороться и один. Но не слушай меня, пустое бахвальство это, не могу! Чтобы выдержать, чтобы бороться, я должен, Господи, на Тебя опереться, почувствовать Твою прохладу в летний зной и жаркое дыхание Твое зимой. Я должен протянуть руку и прикоснуться к Тебе!»

– Не бойтесь, дети мои, – крикнул он. – Командир пришел к нам в деревню не для мести, он пришел для примирения. Он ведь мужчина, человек чести, он дал слово, что никого не тронет, – слово чести. Он только хочет вас попугать немножко. И он прав – вы же воспротивились примирению. Он хочет вас отругать, а потом – он ведь пришел для свободы – потом он вас отпустит на свободу. Я вам ручаюсь, я, отец Янарос! Не бойтесь!

Старый Мандрас бросил на него ненавидящий взгляд.

– Чтоб ты сдох, Иуда-предатель! Да разве есть у них честное слово, болван?

Командир отшвырнул недокуренную сигарету, растоптал ее каблуком, повернулся к капитану и его товарищам.

– Кир капитан, ты вел себя как мужчина. Ты потерял Кастелос, но не потерял чести. А что касается остальных – вы воевали против нас, убили много моих ребят, но это война, ничего не попишешь. Кто старое помянет – тому глаз вон. А сейчас я протягиваю вам руку, слушайте меня. Тем из вас, кто решит идти с нами, надеть партизанскую фуражку и воевать за свободу - я дарю жизнь. Кто откажется – смерть!

Он повернулся к старому Мандрасу.

– А ты, Мандрас, пиявка ненасытная, столько лет ты распоряжался в деревне, как у себя дома, сосал кровь у бедноты! Тебя не спрашиваю. Тебя убью!

Старый Мандрас прищурил маленькие гноящиеся глазки, посмотрел на командира свысока.

– Я родил сыновей и внуков, съел свой хлеб, завершил труды. Я не боюсь тебя, бандитский атаман! Одно меня мучит... – он повернулся к отцу Янаросу, – не успел я шкуру с тебя живого содрать, сволочь!

Он повернулся к сыновьям.

– Вы поступайте, как хотите. Перед вами честь и бесчестие выбирайте!

И наконец повернулся к батракам.

– Вы, батраки, ступайте с ними, бедолаги, спасайте шкуру!

Он рванул на себе рубаху, показалась костлявая волосатая грудь

– Я готов.

Отец Янарос дергал себя за бороду, слушал, вытянув шею, и не верил своим ушам. «Так это и есть та свобода, которую они нам несут? Подчинишься – и ты свободен? Воспротивишься – смерть? Если они нарушат свое слово, я встану и закричу, пусть и меня ставят к стенке. Давай, отец Янарос! Против тебя и "черные шапки" и "красные", ты никому не нужен. Но не жалуйся! Ты хочешь быть свободным? Плати! Дорогая вещь свобода. – Плати!»

Сержант Митрос закрыл глаза, увидел свой домик в овраге, ореховое дерево во дворе, а под ним, в густой тени, свою женушку Маро, в толстых носках, в вышитом зипуне, в красных царухи. Сидит она, расстегнула рубаху, достала грудь, кормит сына. А прищуренные глаза ее всматриваются вдаль, спрашивают тревожно: «Птички перелетные, что с моим милым? Что он не идет? Овцы окотились, а кто их подоит? Лозы пустили побеги, подросла кукуруза, сын машет ручонками и зовет папу... Что ж он не идет? И ночи такие долгие, а я не могу спать одна...»

Он открыл глаза, увидел перед собой командира. «Если бы можно было все устроить, – подумал он, – покончить со всем и вернуться к себе в деревню, но не теряя чести...»

– А ты не позволишь мне, командир, – проговорил он тихо, сгорая со стыда, – не позволишь мне вернуться к себе в деревню, в Румелию? Я не хочу больше войн, будь они все прокляты, не хочу. Я не создан для убийства...

Капитан, услышав его, тряхнул головой.

– Митрос! – рявкнул он, и брови у него гневно заходили.

– Кир капитан, – ответил Митрос, заикаясь, – приказывай!

– Тебе не стыдно? Иди ко мне!

– Иду, кир капитан, – ответил сержант, и в тот же миг исчезли и гора, и ореховое дерево, и женушка, и сын.

Три батрака оторвались от стены.

– Мы идем с тобой, командир, – сказали они. – Жизнь сладка.

Старый Мандрас отвернулся и плюнул, но ничего не сказал.

Трое старост– папаша Тасос, Стаматис и Хаджис – шатаясь выступили из строя. Самый старый, Хаджис, заговорил.