Капитан Дракос саркастически расхохотался.

– Мы сбросили Бога с трона, отец Янарос. Ты что, не знал? Сел на трон Бога человек. До сих пор мы сваливали ответственность за все справедливое и несправедливое на Бога. Теперь за все хорошее и за все плохое в ответе мы, люди. Мы правим миром сами и сами несем ответственность.

Отец Янарос тихо простонал. Хотел он крикнуть, предать анафеме этого богохульствующего медведя, но сдержался – боялся, как бы не пострадал народ, – и проглотил бешенство.

«Слова все эти, – подумал он. – Вложили им в рот, вот они и повторяют, чтобы напугать нас. А внутри у них действует Бог, хоть они сами этого не знают. Надо потерпеть».

– Пойдемте в церковь, дети мои, – сказал он. – Завершим таинство, обменяемся поцелуем любви. Смягчится и твоя душа, капитан.

Они вошли в церковь, начал отец Янарос святую службу Воскресения. Никогда голос его не звучал с такой воскресающей силой, никогда грудь его не сотрясалась так, словно и правда, была она могильным камнем, под которым покоился Христос, и должен был камень расколоться, чтобы выпустить Христа. Новый смысл получил Христос: как будто он был человек – человек, который был распят, а теперь вскричал громким голосом и воскресает.

Открыл отец Янарос Евангелие, поднял его на руки и вышел во двор. За ним – партизаны, за партизанами – народ с незажженными свечами в руках. Поднялся отец Янарос на возвышение, набрал полную грудь воздуха, чтобы громовым голосом возвестить святые воскресные слова. Облаченный в шелка, с золотой епитрахилью на шее, стоял он, выпятив грудь, вытянув шею, похожий, и правда, на золотого петуха, что выходит во двор и громким криком вызывает солнце.

Все протянули свечи, приготовились броситься и зажечь их от лампады отца Янароса. Положил священник ладонь на раскрытое Евангелие – не смотрел в него, знал наизусть – и, ликующий, взметнулся голос в весенний утренний воздух: «Во едину же от суббот Мария Магдалина...»

Командир кашлянул. Оглянулся отец Янарос, метнул в него быстрый взгляд, испугался: прямой, как столб, стоял тот посреди двора в окружении своих парней, и торжествующая улыбка скользила по его темно-бронзовому лицу. «Господи, помоги!» –шепнул отец Янарос, собрал все силы, и из его богатырской груди пронзительно и грозно грянул пасхальный пеан: «Христос воскресе из мертвых...» Кинулся народ зажигать свечи от зажженной лампады отца Янароса; повернулся командир к стоявшим рядом парням, тихим голосом отдал приказ, человек десять схватили винтовки, торопливо зашагали к воротам. Дрогнул народ, почуял недоброе, зашевелился, чтобы уйти. Но отец Янарос протянул руку.

– Я буду говорить, – сказал он. – Не уходите.

Остановился растерянный народ, страшно было, теснило грудь от жаркого партизанского дыхания. Командир повернулся к отцу Янаросу.

– Давай покороче, батюшка, – сказал он. – У нас дела.

Стоя на каменной приступке, отец Янарос широко раскрыл объятия, повернулся во все стороны, будто хотел обнять собравшийся в церкви народ, партизан, и весь Кастелос, и всю Грецию.

Голос его полился из груди благодатным источником.

– Дети мои, сорок лет я воскрешаю Христа и никогда так не радовался, всем телом и всей душою, как теперь радуюсь. Потому что в первый раз понял я, что Христос, Греция и душа человеческая – одно. И когда говорим мы: воскрес Христос, это значит – воскресла Греция, воскресла душа человеческая. Еще вчера только на этой вот горе гибли братья, содрогались скалы от стонов и проклятий. А теперь смотрите: черные и красные побратались и вместе славят воскресшего Христа. Это и есть Воскресение, это и есть любовь, этого дня я ждал целые годы, и он пришел, слава Всевышнему! Эй, командир, все на тебя смотрят, ждут, затаив дыхание. Скажи им в этот торжественный час доброе слово.

Командир вскинул руку.

– Разойтись по домам, быстро!

– Это и есть доброе слово, командир? – взревел отец Янарос, и рот у него задергался. – Так воскресает Христос? Это и есть примирение?

– Да. Мы сказали: сначала порядок, сначала справедливость. Здесь есть враги Идеи. Я приказал их привести сюда. Разойдитесь все. Я останусь во дворе со своими людьми – вершить суд.

Толкая и давя друг друга, ринулись люди к воротам. Двор опустел.

– Я останусь здесь, командир, – сказал отец Янарос, складывая епитрахиль. Руки у него тряслись от гнева.

Капитан Дракос пожал плечами.

– Оставайся, причастишь их, – сказал он, рассмеявшись.

Отца Янароса охватило бешенство, голос его стал резким, хриплым.

– Капитан Дракос, мы заключили договор, мы оба. Я свое условие выполнил – сдал тебе деревню. Теперь твоя очередь. Я дал – дай и ты, ты мой должник. Я не уйду отсюда, пока не расплатишься.

Комиссар Лукас, весь вспыхнув от этих слов, схватил старика за плечо.

– Да что ты такое есть, батюшка, что говоришь с партизаном, как равный с равным? Кто стоит за тобой, какие силы, что ты разговариваешь так уверенно?

– За мной, милый мой, стоит Бог, – ответил старик. – За мной – Бог, потому и говорю так уверенно. Передо мной Бог, справа Бог, слева Бог. Я весь окружен Богом, и все ваши винтовки, мечи и угрозы меня не трогают.

Сказал так и уселся на краю скамьи, один-одинешенек.

В то время, как они разговаривали, послышались шаги на мостовой, стоны и брань. В воротах показались люди. Старый Мандрас шел впереди, тощий, прямой, с длинной затянутой шеей, будто аист. За ним – трое его сыновей и четверо батраков. Позади – трое старост: папаша Тасос, Стаматис и Хаджис. Желтые губы обвисли, глаза бегают, болтаются развязанные пояса. Следом за старостами плелся, прихрамывая, сержант Митрос. Он оказал сопротивление, и партизаны его всего изуродовали. Он еле волочил ноги, и его поддерживал очкарик Ниньос. А за ними остальные солдаты, растерзанные, безоружные. И последним – весь в грязи, весь в крови – капитан. Когда за ним пришли, он сопротивлялся, его избили, и теперь он не мог стоять на ногах, из ран лилась кровь. Его поддерживали двое партизан. Войдя во двор, он рухнул на землю.