– Ну всё, нам пора топать. Сегодня уже двенадцатый день. Если к завтрашнему закату не переберёмся на другую сторону реки, нам кранты. А до моста ещё прилично идти.

– Что? – удивилась Ира, – Ты про Чернявых?

– Хах, если бы! Нет, эти ублюдки и сами боятся тринадцатого дня до мокрых штанишек.

– Тогда?..

– Отстань, – перебила Райда, – Не хочу об этом говорить.

Её лицо резко изменилось. Оно скривилось и теперь отображало раздражение и злобу, как если бы Ира была её младшей сестрой и весь день выпрашивала у неё одолжить платье.

– Слушай, если ты такая любопытная, оставайся здесь. Завтра узнаешь всё в подробностях. А я пошла.

После этого Райда развернулась и зашагала прочь. Ира поспешила за ней.

Их привели в помещение, похожее на псарню. Единственным источником света здесь были трещины в стенах, сквозь которые просачивался бледный дневной свет. Каждого посадили в отдельную клеть с железной решёткой. Камеры были засыпаны сеном. Особо большая гора возвышалась в углу – видимо, вместо лежбища. И никаких кроватей. Поставили лишь ведро для справления нужды.

Разведя ребят по камерам, тюремщики дали каждому миску с едой и кружку воды, после чего оставили их в одиночестве. Скорее всего, один или двое Чернявых остались дежурить у входа, но в самом помещении их не было.

Заглянув в свою тарелку, Катя обнаружила гречневую кашу и кусок варёного мяса. Не то что она привыкла есть, однако еда превзошла её ожидания. Она думала что им подадут какую-нибудь бесцветную бурду неизвестного происхождения.

Какое-то время все сидели молча и ели. Первым подал голос Кирилл – откуда-то издали. Катя не видела, в какой он камере.

– Как думаете, они нас слышат? – спросил он.

– Может да, может и нет, – ответила ему Вика. Она сидела в клети напротив Кати, – Но даже если и нет, то что?

– Можно обсудить, как мы отсюда сбежим, – сказал Кирилл.

Вика фыркнула.

– Опять? – сказала она, – И куда мы сбежим на этот раз? И что будем делать? Ты ещё не понял, что это бесполезно?

– А ты, значит, намерена сдаться? – сказал Кирилл, – Не делать ничего?

Дожидаться от Вики ответа он не стал.

– А ты что думаешь, Дани? – спросил он.

Даниила Катя тоже не видела, но когда тот ответил, она поняла, что его клеть находится справа от её.

– Я осматриваю свою камеру. Не думаю, что отсюда невозможно выбраться. До нормальной тюрьмы этому коровнику далеко. Но Вика права – бежать неизвестно куда не имеет смысла. Нужен другой план.

– Какой? – хором спросили все, кроме Кати.

– Нужно захватить этот ангар и пару Чернявых в плен.

В ответ на слова Даниила раздался звонкий истерический смех. Катя узнала его – это смеялась Настя.

– Ну да, отличный план, – сказала она, – Давай, Дани, ты будешь дубасить их кулаками а я выцарапывать глаза своими сломанными ногтями, пока они будут расстреливать нас из пушек.

– А ещё мы можем рассказать им, какие они немодные и негламурные, и тогда они сам сдадутся в плен, – подхватила Вика, и обе они рассмеялись. Было странно слышать, как они смеются вместе. Меньше суток назад эти две барышни готовы были друг дружке волосы повыдёргивать.

– Вы обе рехнулись, – сказал Кирилл.

– О-о да! – сказала Вика, – Мы рехнулись. Нам мерещится, будто нас похитили вместе с кучкой одноклассников и увезли в место, которого даже нет на карте.

И снова звонкий смех. Катя решила, что у них истерика.

– Слушай, Кир, – сказала Настя, – Может попросим их, чтобы посадили нас в одну клетку с тобой и Викой. Тогда бы мы могли устроить групповушку и перестали бы ревновать тебя, стервец.

– Да идите вы! – сказал Кирилл и затих.

Девчонки снова рассмеялись и на этот раз смеялись несколько минут кряду, не в силах остановиться.

– Катька, а ты чего молчишь? – спросила Настя между приступами смеха, – Ты хоть живая там?

– Да, со мной всё хорошо. Если не считать того, что у меня сено в трусах.

Вика и Настя захохотали и от этой реплики, хотя самой Кате отчего-то смешно не было. Но и нельзя было сказать, что её охватило отчаяние. Просто она погрузилась в свои мысли. Её одолевали странные чувства, подобные тем, которые она испытала ночью в фургоне. В то время как тело кололо сено, разумом овладело ощущение, что она находится и здесь, и не здесь одновременно. Это раздвоение, подобно зуду на спине, не давало покоя и не проходило.