Вот так вопрос. Поколебавшись, я ответила честно:

"Не люблю и не почитаю. Он бросил нас, когда мне было пять лет, и моя мать до сих пор на него обижена. Какое это имеет значение?"

"Стань моей дочерью. Дай искреннюю клятву моей семье и моей крови, и будь ей верной. Смешай свою кровь с моей. Тогда ты сама станешь неприкосновенной, как я".

Я изумленно смотрела на старика. Это его, такого неприкосновенного, отправили помирать в такую мерзкую дыру? Хорошенькая неприкосновенность. С другой стороны, и впрямь, его ведь слушаются. Но удочерять меня?! Что за ерунда?

"Ты согласна?"

"Да, если ты говоришь правду и это поможет. Но я не верю, что ты умрешь, лир!"

Я действительно не верила.

"Это как раз не важно. Ты согласна, хорошо. И ты не привязана к отцу — тоже хорошо, обряд пройдет легче".

"Обряд?.."

"А ты как думала? Все серьезно".

"А зачем это тебе? — спохватилась я. — Ты сказал, что я послана Провидением. Значит, тебе что-то нужно от меня?"

"Так, кое-какие пустяки. Не такие уж сложные. Ты будешь торговаться, или уже согласилась? Смотри, я могу передумать".

"Если тебе действительно нужны эти пустяки, и ты веришь в скорую смерть, то тебе не резон передумывать, вряд ли бедолаг вроде меня сюда подкидывают каждый вечер", — не удержалась я.

Вот дернуло же за язык!

— Эй, а почему они всё молчат? — донеслось до меня.

— Демоны поймут…

— Тихо там, еще услышит…

За нами наблюдали. Нас слушали, но не слышали, хотя мы разговаривал. Выглядело так, так словно мы молчали, но мимика, эмоции, иногда улыбки — да, это, должно быть, странно выглядело.

Старик рассмеялся, вслух, сухим, лающим смехом.

"Верно, цыпленок. Не резон. И ты мне нравишься. Я помогу тебе спастись, хотя это принесет тебе кое-какие сложности. Зато выберешься отсюда живой и здоровой — уже немало. Мы решили?"

Предупреждение про сложности настораживало, но то, что ожидало меня в противном случае, пугало больше. Из двух зол, как говорится…

"Мы решили, — сказала я, — давай, лир. Что от меня требуется?"

"Все просто. Сначала назови свое имя и скажи, что признаешь меня отцом, и да будет это неизменно".

"Я, Лина Остапенко, признаю тебя отцом, и да будет это неизменно".

До сих пор в этом мире я обходилась без фамилии, кажется, впервые назвала ее здесь.

Он улыбнулся, а я ощутила вдруг, что правой ладони стало горячо, и увидела кровь, она выступала на коже, как капли росы на листе. И это было чересчур странно, просто слова — и кровь. Я испугалась — словно стояла над бездной и предстояло шагнуть, а не шагать уже нельзя.

"Тихо, Лина Остапенкка, — он слегка перековеркал фамилию на местный лад, — это просто обряд, на который ты согласилась. Все будет хорошо".

И он заговорил вслух, негромко, но очень внятно:

— Я, Крайн Вельд, князь этой земли волей Провидения по праву рождения и крови, признаю тебя дочерью, и да будет это неизменно, — и на его ладони тоже стали набухать алые капли.

Я отшатнулась. Вельд, князь этой земли? Этот колдун — сумасшедший?

Он поймал меня за руку, соединив наши ладони, свою кровь с моей.

"Вот и все, цыпленок. Нагнись".

Он неожиданно сильно потянул меня за руку, вынуждая наклониться, и надел мне что-то на шею. Камень-подвеску на цепи из бледно-желтого металла. Отшлифованный камень немного неправильной каплевидной формы, над ним — еще один, маленький и блестящий, и цепь. Такую штуковину вполне уместно носить и в моем мире, сойдет за качественную бижутерию.

"Когда у тебя на шее одно из главных сокровищ Вельда, ты больше не сомневаешься? А то мне показалось…"

Он усмехался. Да и кругом наблюдалось теперь некоторое оживление.

— Но ты не можешь… — я закашлялась, и кашляла долго, и далеко не сразу сообразила, что заговорила, обычно, своим голосом, от которого уже успела отвыкнуть.

Наконец я снова могу говорить! Спало проклятое заклятье! Мне даже захотелось рассмеяться — несмотря на все прочее. Я чуть не прижала ладони к лицу, но, к счастью, спохватилась — ладони, уже обе, были в крови после обряда.

— Ого, вот ты какая немая, — старик почти не удивился.

— Я была немой из-за заклятья. И за синего заклятья… — уточнила зачем-то.

— Тогда понятно. Повезло тебе, обряд удочерения такие заклятья способен снимать. Синяк на твоем виске он тоже вылечил, если это тебя волнует, конечно.

Синяк меня не волновал вообще — я о нем и не знала. Кстати, кажется, и старик теперь выглядел немного лучше, чем четверть часа тому назад. Старик, да… но князем я не могла его считать. Не поверила, как, впрочем, и в свое княжеское звание тоже.