— Боже... я, наверное, пиздец сумасшедшая, но верю тебе... Да! Да! — поет она, пока поток воды течет вниз по лестничной площадке, намачивая наши ноги.

— Что за хуйня? — встаю я, и тут Рентон. Видя, как мои штаны мокнут, я вытягиваю руки. — Марк! Угадай что! Я только что... — Его голова прилетает мне в лицо.

Мой лоб чувствует сладкий, охрененный хруст переносицы уебка. Он бьет рукой по перилам, звук разносится гонгом по лестничной площадке, но это не останавливает его падения. Смотреть, как дрочила катится вниз по ступенькам, как та старая игрушка-пружинка — прекрасное зрелище. Он останавливается, ударившись о холодный металл у изгиба пожарной лестницы, вымоченный водой, текущей по ступенькам. На секунду страх парализует меня: я боюсь, что он сильно ударится, пока падает. Марианна помогает ему, держит его голову, кровь хлещет из погнутого, как в мультике, носа на голубую рубашку и бежевый пиджак.

— Еб твою мать, Марк, — кричит она на меня, и ее глаза сверкают бешенством.

Я подхожу ближе и жду, пока не слышу его протест:

— Трусливая атака... так недостойно...

— Так чувствуются сто семьдесят пять тысяч, ты, уебок!

Зубы Марианны оскалены, кончик носа красный, она рычит на меня:

— Как ты мог это сделать?! У меня нет чувств к тебе, Марк! Это было всего лишь на один раз! И это после того, что ты мне передал?!

— Я не... Я...

Больной встает на ноги. Его нос выглядит изогнутым и деформированным. Я снова тревожусь, будто нашел и потом испортил спрятанное сокровище; теперь, когда я подправил его лицо, стало легко заметить, что благородный хобот был главным источником его харизмы. Теперь беспорядочные бордовые сгустки капают на железный пол. Его стеклянные глаза до краев заполняются яростью, переключаясь с меня на Марианну:

— О ЧЕМ ВЫ, БЛЯТЬ?

Толпа поклонников искусства на носочках проходит мимо нас напряженно и робко.

Марианна пытается сказать, что я передал ей... Вики... еб твою мать, наверное, я передал Больному хламидию! Пришло время моего бегства.

— Я оставлю вас, влюбленных голубков, наедине, — говорю им, возвращаясь обратно в хаос. Дверь распахивается, чуть не ударив меня в лицо, пока другая группа людей проходит мимо меня, плеща ноги в воде.

В выставочной комнате обеспокоены все, кроме Бегби, которого, кажется, не ебет, что его работы могут быть испорчены. Вода продолжает стекать по стенам, но он стоит с довольной улыбкой, которая была у него раньше после резни в баре или на улице. Из нервного мудилы, который выходит из себя из-за пустяков он превратился в уебана, которого ничего не волнует. Ищу Конрада — только чтобы убедиться, что ожиревший голландский маэстро исчез в лимузине с уродливой моделью, и по трассе М8 едет на гиг. Потом я сваливаю оттуда, направляясь к другому выходу, чтобы не столкнуться с Больным и Марианной. Выбираюсь через уходящие толпы в спокойную ночь и иду в отель. Прохожу мимо Спада, припаркованного на тротуаре. Он развалился на руле и корзине его скутера для инвалидов в глубоком сне. Если я его разбужу сейчас — подвергну его большому риску, так как он попытается поехать домой. Лучше оставить. Я направляюсь по средневековым холмам города в свой отель.

После глубокого, удовлетворительного сна, я просыпаюсь на следующее утро и вижу Конрада в отеле за завтраком с зеленоглазой милашкой. Каждый, кто думает, что богатство и слава не являются афродизиаками, должны посмотреть на эту маленькую красавицу с этим богатеньким уродцем. Я киваю, улыбаюсь им и сажусь один в несколькими столами дальше. Ненавижу буфетный завтрак в отеле, поэтому заказываю себе овсянку с ягодами из меню. Звоню в свой банк в Голландии, проверяю мои финансы на отвратительной смеси голландского и английского, из-за чего меня переключают между несколькими специалистами. Смотрю на Конрада, который покидает девушку трижды во время моего разговора, чтобы наполнить свою тарелку — яйцами, беконом, сосисками, черным пудингом, картофельными лепешками, фасолью, помидорами и выпечкой — шоколадным круассаном — и, почти извращенно, порцией свежих фруктов и йогурта. Потом, пока модель трещит о зависимости, он ест как лошадь, пока я все еще вишу на линии, пытаясь разобраться, как они могут выдать мне мои деньги. Ну, уже больше не мои. Мне не хватает три тысячи и нужно оформить овердрафт, но они дают разрешение на деньги, которые я должен Франко.

Теперь мне нужно пойти в шотландский банк, куда отправили перевод, я быстро говорю Конраду, что у меня неотложное дело, и мы встретимся в отеле через час, чтобы лететь в Амстердам. Банк в самом низу Нью Таун, и нигде нет такси до самого Маунта — а я уже почти пришел. Они выдают мне деньги, пятнадцать тысяч и четыреста двадцать баксов, насчет которых передумал Франко. Поверх тех денег, что я потратил на ебаные головы, которые скоро отправятся в Амстердам. Именно эта маленькая сумма обчистила меня. И для нее Франко отказался дать мне банковскую информацию, требуя выплату наличкой. Я вообще без гроша, единственное ценное, что у меня есть — это квартиры в Амстердаме и Санта-Монике, одну из них мне придется продать. Но Фрэнк Бегби или Джим Фрэнсис, или как он там себя уебок называет сейчас, бросил ебаный вызов и я отвечу.

По моей просьбе я в встречаюсь с ним в кафе возле моста Георга IV. Он уже там, когда прихожу я, в очках, одетый в харингтон, допивает чашку черного кофе. Я сажусь со своим чаем и придвигаю ему конверт через стол.

— Все там: пятнадцать тысяч и четыреста двадцать фунтов стерлингов.

На секунду я подумал, что он просто засмеется, и скажет мне, что издевался надо мной. Но нет.

— Неплохо, — говорит он, пряча деньги в карман и вставая. — Думаю, на этом наши дела закончены, — говорит он, как в плохой мыльной опере. И уебок просто выходит из двери, даже не обернувшись.

Все, что было в моей груди, превращается в камень и ухает вниз. Я чувствую больше, чем предательство. Понимаю, что Франко чувствовал годы назад и почему он хотел, чтобы я это испытал: полное и бесповоротное чувство отказа. Отвержения. Одноразовости. Бесполезности. Я правда думал, что мы были больше, чем это. Но и он тоже, тогда, в его ебанутой манере. Так что мудила победил меня, вышел победителем, когда столкнул меня с пустым уебком, которым я когда-то был, или, наверное, все еще остаюсь. Даже не знаю. Нихуя не знаю.