И вот теперь король величайшей страны мира страдал от одиночества, покинутый всеми: братом, любимой, Изгоем. На самом деле именно предательство последнего ранило сильнее всего. И не потому, что Изгой был королю дороже той же Лотэссы, а потому, что только с его помощью Йеланд мог править и чувствовать себя великим королем, а не жалким ничтожеством. Но Странник откровенно заявил, что преследует лишь свои цели, а на Йеланда и его планы ему плевать. И все пошло прахом: величие, триумфальный захват Дайрии и возвращение строптивой Лотэссы…

— Ваше величество, — голос камердинера вырвал Йеланда из бездны тоскливого отчаяния. — Вам пора собираться на… — он замялся, — на торжественное зрелище.

— Да уж, зрелище, — пробурчал король. — Могли бы обойтись и без меня.

Камердинер, естественно, молчал, не считая себя вправе давать монарху советы. Но при этом он не двигался с места, держа на вытянутых руках парадный красный камзол, расшитый золотом. Йеланд с тяжким вздохом отдал себя в руки слуги и его помощников. А пока его одевали и причесывали продолжал упиваться жалостью к себе.

Площадь Тысячи Огней была заполнена народом. Горожане так же толпились на крышах и балконах окрестных домов, высовывались из окон. Всем хотелось полюбоваться на конец гадючей троицы. Всем, но не тому, кто вынес приговор. Король, сидя на возвышении в окружении главных сановников, переводил взгляд с одного на другое, старательно обходя глазами помост, выстроенный для казни. Осужденных еще не было. Йеланд разрывался между желаниями никогда не видеть этой казни и увидеть ее поскорее, чтоб все наконец закончилось.

И вот они появились. Мертона, Падда и Сворна везли в закрытой карете. Кое-кто из советников убедил короля, что негоже подвергать столь родовитых людей дополнительному унижению, заставляя проехаться по улицам в телеге и убогих одеяниях, как обычных преступников. Ладно уж, пусть последний раз прокатятся в карете и щегольнут перед толпой в черных камзолах. Йеланд почувствовал себя милосердным, а великодушие, что ни говори, признак величия. Остается надеяться, что его благородный жест оценят и придворные, и толпа.

Впрочем, толпа явно не горела снисходительностью к осужденным. Стоило им выйти из кареты, как в них полетели тухлые яйца, овощи, и даже камни и нечистоты. Да уж, народ шибко не любил всесильных фаворитов. Ну что же, будут больше ценить короля, лишившего их власти, а теперь и жизни. Нет сомнений в том, что это следовало сделать.

Между тем, троицу возвели на плаху и стали зачитывать приговор. Король по-прежнему отводил глаза, боясь встретиться взглядом с кем-то из обреченных. Они, конечно, были далеко, но лучше не рисковать. Не хватало еще навеки запечатлеть в памяти гневные или страдающие взоры, обращенные к нему. Он поступил правильно, избавив Элар и себя от этих кровососов. Если бы можно было так же избавиться от последствий тех решений, что они навязали.

Йеланд обернулся и с ненавистью посмотрел на жену, которая прятала лицо под вуалью и нарочито отворачивалась от зрелища внизу. Шафира просила позволения не присутствовать на казни, но король не позволил. Нет уж, пусть любуется на конец тех, кто посадил ее на эларский трон в обмен на тарнийские кредиты.

А вот Нейри не стал спрашивать разрешения и просто не пришел. Он теперь вообще поступал, как заблагорассудится и вел себя так, будто старший брат перестал быть его королем. Ну ничего, вечером Йеланд вызовет брата к себе и заставит его заговорить. Или гордый принц отправится в ссылку. Вот было бы чудно, если бы за компанию мог выслать из столицы Шафиру, столь любезную его дерзкому братцу. Эти двое так хорошо спелись, что им следовало бы пожениться. И почему гадючья троица навязала тарнийскую принцессу ему, а не Нейри? За одно это их следовало бы казнить.

Жгучая ненависть пересилила страх и отвращение, и король решился наконец взглянуть на помост. Мертон был смертельно бледен, но держался прямо и гордо, словно бросая вызов тем, кто пришел полюбоваться на его смерть. На миг Йеланд испытал зависть к обреченному врагу. Даже сейчас в Мертоне больше надменности и величия, чем в несчастном монархе, много лет прозябавшем под пятой этого гордеца. Зато двое других приговоренных являли собой куда более жалкое зрелище. Падда так трясло, что стражники с трудом удерживали его, а Сворн и вовсе рыдал.

Непонятно каким образом Сворн проследил взгляд короля и тут же рухнул на колени, простирая руки к монарху. Йеланд поспешил отвернуться. Жаль, что нельзя заткнуть уши, чтоб не слышать пробивающиеся сквозь монотонное зачитывание приговора рыдания и мольбы Сворна и неожиданно громкую и четкую фразу Мертона: «Не унижайся!»

Да когда же это уже закончится?! Право, не стоило заботиться о справедливом возмездии. Чем казнить гадючью троицу перед народом, лучше бы не возвращать их из ссылки, а по-тихому отправить каждого за Грань. Но запоздалые сожаления как обычно ничего не исправят и придется досмотреть этот гнусный спектакль до конца.