Перед глазами у неё все еще стояло багровеющее лицо десятника, пытающегося сбросить с шеи удавку.

Сволочи…

Кусая губы, она напряженно размышляла, каким образом можно было бы выбраться отсюда. Окно — не вариант. Дверь — заперта, и, кажется, за нею еще находится охранник. Заманить его внутрь под каким-нибудь предлогом? А потом — что? Тут даже нет ничего, что могло бы сойти за оружие… Она снова подошла к окну. Может, удастся расшатать прутья и вытащить их?

Спустя несколько минут усердных попыток, на ладонях появились мозоли, однако, проклятая решетка не поддалась ни на миллиметр.

Выбившись из сил, Ирина легла на скамью. Бесполезно. Но ведь должен же быть какой-то способ!

Пытаясь его придумать, она незаметно задремала.

Когда Ирина открыла глаза, на полу камеры залегли глубокие черные тени. Солнце клонилось к закату — выходит, она проспала несколько часов?

Тряхнув головой, разгоняя сонную одурь, Ирина поднялась и направилась к двери.

— Эй, там! — крикнула она, и замолотила кулаком по обитому железом дереву. — Кто-нибудь!

Поначалу за дверью стояла тишина; когда Ирина уже отчаялась дозваться кого бы то ни было, послышался скрежет отодвигаемого засова.

На пороге возник коренастый мужик, с неровным ежиком волос, маленькими, глубоко посаженными поросячьими глазками и раздвоенной верхней губой.

От неожиданности, Ирина отступила на шаг назад.

Мужик уставился на нее исподлобья и замычал.

Немой! — догадалась она.

— Послушай, — обратилась она к нему, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Мне нужно… выйти, понимаешь? По нужде! Да блин…

Она беспомощно уставилась в почти квадратное лицо стража, не выражавшее ровным счетом ничего. Она даже не была уверена, что тот ее слышит, не говоря у же о понимании.

Мужик помедлил еще немного, потом, всё с тем же выражением лица, захлопнул дверь.

Ирина вздохнула. Что теперь? Задрав голову, она исследовала потолок, в надежде, что, быть может, там обнаружится какой-нибудь тайный люк. Ничего — бревенчатый свод, покрытый копотью и паутиной.

В комнате стало ощутимо темней, потянуло холодом. Ирина зябко повела плечами и укуталась в накидку.

Неожиданно, снова раздалось громыхание засова.

Дверь отворилась, немой шагнул внутрь, сжимая в руках деревянное ведро. Поставив его на пол, он ткнул пальцем в сторону Ирины, потом, для пущей, видимо, наглядности, в ведро и что-то промычал.

— Ясно, — кисло сказала Ирина. — Принцип понятен.

Однако, немой, казалось, не спешил уходить, он топтался на пороге и сопел.

— Ну, что еще? — устало спросила Ирина. — Даже не думай, я не собираюсь делать это при тебе.

Ей показалось, что по уродливому лицу промелькнуло что-то вроде смущения. Немой, пятясь, вышел, дверь снова захлопнулась.

Да уж, все они здесь какие-то ненормальные.

Ирина подняла ведро и задумчиво взвесила его в руках. Пожалуй, при определенной сноровке им можно было бы треснуть по голове, чтобы оглушить кого-нибудь. Но, судя по виду этого кабана, для него потребуется что-то потяжелее.

Она попробовала встать у двери так, чтобы ее не было видно, когда откроется дверь. Если прижаться к стене, и держать ведро на вытянутых руках…

Засов снова загремел, послышались голоса.

Да чтоб вас!

Ирина отпрянула от стены, бросилась к лавке и задвинула ведро под неё.

Пригнувшись, в камеру вошел чернявый, держа в руке масляный светильник, и в этот момент Ирина от души пожалела, что не решилась рискнуть — уж очень удобная была у него поза. За спиной его маячил гориллоподобный силуэт охранника.

Чернявый захлопнул за собой дверь и скривил губы в мерзкой ухмылке.

— Вечера доброго, царевна, — проговорил он, растягивая слова. — Заскучала, поди? А я вот решил тебя проведать…

***

— Куда тянешься! — сердито прошипел Муха, дергая Ярослава за рукав.

Ярослав вздохнул. Они расположились на поросшим прошлогодней травой и редкими зелеными кустиками пригорке, с которого открывался вид на холм и укрепленный кремль.

Прошел уже почти час, как они торчали здесь, вжавшись в землю. Муха щурил глаза, всматриваясь вдаль, хотя Ярослав сомневался, что на таком расстоянии он мог разглядеть что-либо.

Лежать на мерзлой земле было холодно и неудобно, но Муха рычал, словно пёс, всякий раз, когда Ярослав начинал шевелиться, или пробовал подняться.

Евстафьев, пытаясь согреться, кряхтя, растирал руки.

— Видать чего? — спросил он Муху в очередной раз.

— Тихо, — бросил дьяк. — Кажись, стрельцы…

Ярослав вгляделся в тянувшуюся на расстоянии километра от них ленту дороги. По ней, действительно, двигались точки, которые можно было принять за всадников… Или пеших?

— Так и есть… — бормотал меж тем Муха. — Наши раззявы… Трое конных, остальные пешие. Никак, в посад подались за лошадьми. Так я и думал.