— Опа! Не успел!

— Чего вы привязались, недоумки? — Алёнка яростно сверкает глазами.

Пров насмешливо скалится. — А ты рыжая, смотри, не обожги его! Вишь, он и так меченый!

— Дурак! — бросает Алёнка. — Его молнией ударило!

— Ага, Бог шельму метит! — подает голос Жердяй.

Ватага дружно хохочет.

— Идём, — говорит Алёнка, взмахивая волосами и беря его за руку. — Ну их!

— Мамочка за ручку дитятко ведёт! — летит ехидное в спину.

Ярик вздрагивает и оборачивается. Упоминание о матери ранит его. Он с закипающей ненавистью глядит на смеющуюся щербатую рожу, непослушные пальцы пытаются сжаться в кулаки…

Пров сгибается от хохота, хлопая себя ладонями по коленям.

— Криворучка!

Ярослав делает шаг вперёд, но Алёнка опережает его — она подскакивает к Прову и с силой тычет палкой ему в зубы

Тот вскрикивает, хватаясь за лицо, а Алёнка с размаху бьет его снова: по голове, по подставленной руке, по ребрам.

— Дура! Бешеная! — орёт Пров. Он отскакивает от неё, из порванной губы хлещет кровь, заливая рубаху.

— Пошёл! — Алёнка снова замахивается палкой, и ватага шарахается от неё врассыпную.

— Бесноватая!

Алёнка тяжело дышит, смахивает с лица прядь волос.

— Нехристи!

Ярик робко трогает её за плечо. — Не надо было…

— Пусть знают! — запальчиво отзывается она.

Они встречаются взглядами и оба одновременно улыбаются.

— Знаешь, — говорит Ярик, — ты совсем как те девы-воительницы, про которых дядька Булат рассказывал. Помнишь?

Она смеётся и кивает.

— Да! Поленицы!

***

— Ярослав! Эй, парень!

Ярослав поперхнулся и закашлялся, приходя в себя.

Над ним склонилось встревоженное лицо Мухи.

— Что… что случилось? — заплетающимся языком выговорил Ярослав.

— Задрых ты, вот чего случилось! — сердито буркнул Муха. — А потом трястись начал, ровно припадочный. Я уж думал — худо тебе! Морок, чтоль, какой привиделся?

— Да уж, — пробормотал Ярослав, поднимаясь на локтях. Голова снова гудела, мысли роились, обрывки видения все еще стояли перед глазами.

— Уходить пора, — Муха кивнул в сторону солнца, нависшего над линией горизонта. — Скоро стемнеет.

Его лицо, с обвислыми усами, выглядело еще более хмурым, чем обычно.

— Что-то не так? — осторожно спросил Ярослав.

Муха вздохнул. — Стрельцы те, что в посад пришли, обратно так и не выехали, — мрачно сказал он.

— Так, может, заночевать решили?

Муха качнул головой. — Вряд ли… Чего им там ночевать — до Москвы на хороших конях несколько часов езды! Нет, нутром чую, дело скверное. Ладно, пошли, проведаем нашего конюха.

Евстафьев, как оказалось, вполне свыкся со своей ролью — когда они вернулись к бивуаку в перелеске, он кормил коня хлебом с солью.

— Харч переводишь! — сердито сказал Муха.

— Так ведь скотина — она тоже внимания требует, — отозвался Михалыч, любовно поглаживая коня по шее. — Сами-то, вон, чего-ничего поели, а им тут даже попастись толком негде.

Дьяк махнул рукой. — Успеется!

Он обвел сумрачным взглядом Ярослава и Евстафьева.

— А теперь слушайте сюда…

***

Ирина медленно отступала назад, настороженно наблюдая за чернявым.

По его лоснящемуся лицу блуждала гаденькая улыбочка; липкий взгляд жучиных глазок неотступно следовал за ней.

— Я тебя не приглашала, — бросила она, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

Чернявый мелко расхохотался. — Не приглаша-ала, — протянул он. — Скажи-ка! Ты не у себя в палатах, царевна!

— Чего тебе нужно? — огрызнулась Ирина, прикидывая, как бы потянуть время.

Улыбка чернявого сделалась еще гаже. — Проведать тебя пришел, царевна. Скучаешь, небось, одна-одинешенька. Тут ведь только крысы тебя навещать будут…