Шрифт:
Меня царапает то, что я вижу, неприятно колет где-то внутри. Всего миг…
Но под пальцами Стаса хрипят и плачут клавиши, и я снова закрываю глаза.
К черту, не хочу всего этого. Сейчас тут я, музыка и «Безнадега». Остальное – лишнее. Улыбка шире расползается по губам, и я крепче обхватываю микрофон.
Глава 8
Аарон Зарецкий
Элисте Громова…
Эли… Как девчонка из сказки, которую унесло ураганом и забросило в Изумрудный город. Каким ураганом унесло тебя, Гром?
Я реагирую, как цепной пес, стоит ей запеть, стоит прошептать в микрофон первые звуки: низко, тягуче, бархатно. Встряхиваюсь, поднимаю голову, впиваюсь в ее фигуру взглядом, не в силах оторваться. Громова гипнотизирует.
Ее голос проникает внутрь, что-то натягивает и рвет, ломает и крошит там, где-то глубоко, заставляет не обращать внимания ни на что вокруг. Цепляет и тянет к ней…
Непонятно, странно, сильно…
Я смотрю на собирательницу, смотрю, как она поет, как расслабленно, откинувшись немного назад, почти целует микрофон, как запрокинута ее голова, как полуприкрыты ресницами глаза, и не слышу того, что говорит мне Кукла, не чувствую ее прикосновений, не замечаю лица. Я вижу и слышу только Элисте. Это необъяснимо, это какая-то извращенная форма удовольствия. Потому что девушке на сцене на всех плевать. Она не смотрит на меня, не видит меня, она не видит никого в зале.
Элисте в простой белой майке, светлых джинсах и кроссовках, ее волосы, как всегда растрепаны ветром, на губах ни следа помады, но… черт, лучше бы она там была, лучше бы на ней было платье, юбка, хотя бы топ, открывающий полоску кожи над джинсами. Потому что это хоть как-то бы объяснило мое состояние. Эту невозможность, невыносимость возвращения в реальность, к разговору с Куклой.
Элисте поет низко и хрипло, про новый день и стрелки часов, полуулыбка на лице, глаза затуманены, взгляд рассеянный, томный, затягивающий.
Элисте кайфует. Вот так выглядит кайф. Каждой частичкой своего тела, каждым движением и жестом, каждым словом, самой мелодией. Она кайфует и ей на всех плевать. Этот кайф в ее позе, в самой песне, в звуках, во вдохах и выдохах, даже в том, как тонкие пальцы сжимаю микрофон. От Громовой невозможно оторваться. Зал почти не двигается, дышит с ней в такт. Как чертовы бандерлоги перед Каа, как крысы перед Гальменским крысоловом, как пятилетки перед умелым фокусником.
Я понимаю, почему на ее выступлениях такая толпа, я понимаю теперь, как никогда, что находят в них иные. Я сам повелся на это. В ее голосе, как в звуке прибоя, обещание, желание, гипнотический транс. Там все. Начало, конец, тьма, свет, тысячи оттенков и полутонов. Ноты которых нет, которых не должно существовать. Я, как кролик Роджер перед Джессикой Рэббит. Хотя в Эли нет ни хрена от мультяшной певицы. И все же она похожа на нее, как две капли воды. Плавностью, даже какой-то леностью, безразличностью. И взмахом ресниц, и взглядом, и улыбкой. Этой чертовой улыбкой.
Бля…
Меня кроет, как мальчишку, выкручивает, размазывает.
Я смотрю, как она двигается, как улыбается своим музыкантам, как пробегает пальцами по плечу парня за барабанами, как заигрывает и все больше и больше перетягивает на себя толпу. Даже глоток воды из обычной пластиковой бутылки Громова делает так, что меня тащит. Ни одного громкого или резкого звука, все плавно и легко.
В этом вся Громова – уверенная, дерзкая, манящая. В ней сочетается то, что сочетаться не может: наивная соседская девчонка и женщина, одним взмахом руки, ставящая мужчин на колени.
Песня сменяет песню. Эли переходит от «Cry me a river» к «California dreaming» так же плавно, как перешла сегодня в лесу от дикого голода собирательницы, к себе привычной: легкой и беззаботной, почти безалаберной.
В какой-то момент даже Кукла затыкается и перестает зудеть мне на ухо своими бесконечными вопросами.
Правильно. Молчание в ее случае – высшая благодать.
Кукла хочет, чтобы я принял за нее решение. А я хочу, чтобы она заткнулась, в идеале – вообще испарилась, потому что раздражает. И ее неумелые заигрывания тоже.
– Я не хочу быть такой, как она… - снова бормочет девчонка, когда Юля ставит перед ней вино.
– С чего ты решила, что знаешь, какая она? – не выдерживаю, сжимая переносицу. Звучит грубо и мелкая дергается.
– Она… сегодня говорила… там… Она лицемерная, почему нельзя…
– Послушай, Кукла, - я перехватываю девчонку за подбородок, разворачиваю к себе, - не хочешь быть такой, как Громова, не будь. Будь такой, как ты. Только… реши уже, наконец, потому что нянчится с тобой меня, откровенно говоря, задолбало. Ты пришла ко мне, чтобы разобраться со своими снами. Мы разобрались. Ты не сумасшедшая и не фрик. Ты просто собирательница. Так что знаешь, чисто теоретически, я свою часть сделки выполнил.
– Но… - Кукла бледнеет моментально, губы дрожат, в глазах слезы… Она плачет постоянно, это тоже раздражает. – Я ведь… вы… я не знаю, что…
– Так узнай.
– Почему вы такой?! – вдруг выплевывает она в лицо тихо, выдергивая подбородок из моих пальцев. – Почему обязательно нужно быть таким дерьмом? Зачем вы претворяетесь, оскорбляете меня? Почему…
Прелестно…
– Милая, мне слишком много лет, чтобы я опустился до притворства. Я действительно – дерьмо. И мне на тебя почти плевать. Ты утомляешь.