– А ты? – шепчет Элисте и привстает, накрывает мои губы своими.

Да пошло оно все!

Я слишком голодный и слишком нетерпеливый. Сдергиваю Громову с дурацкого стула, подхватываю под задницу, ощущая ее губы на своих, язык во рту, прижимаю к себе, вдавливаю, втискиваю.

Руки Эли, эти потрясающие пальцы путаются в волосах, скользят на шею и плечи, футболка трещит, и это вызывает у меня улыбку. Самодовольную, наглую улыбку. И Громова ее чувствует, слышит.

– Засранец, - хрипит она, тянет на спине ткань, тащит вверх, чтобы снять. Ее движения резкие и порывистые.

А я пытаюсь добраться до гостиной…

Там диван.

…и не хочу выпускать из рук Эли.

– Потерпи, - выдыхаю ей в губы и опускаю, заставляю разжать ноги и лечь. Стаскиваю узкие джинсы, сдергиваю чертову майку, отшвыриваю куда-то за спину.

Твою же ж мать…

Я все-таки сожру ее.

На Громовой все те же полоски кожи и синего шелка, они охватывают грудь, полупрозрачные, тонкие, смотрится… как гребаный бандаж. И я не могу оторвать от него взгляд. Не могу перестать смотреть на Элисте.

Она дышит тяжело и часто, щеки раскрасневшиеся, губы блестят, короткие пряди на лбу и скулах в беспорядке, желание превратило глаза в темное индиго. Взъерошенная, растрепанная, такая же голодная, как и я, в этом чертовом белье. Оно как приглашение, как зеленый свет всем грязным, пошлым, диким фантазиям, всем тайным желаниям и мыслям. Даже тем, о которых я не подозревал.

Я не прикасаюсь, потому что меня и так колотит, просто смотрю.

На затвердевшие соски, на бешено дергающуюся жилку на шее, на острые ключицы, тонкие, женственные, на напряженный плоский живот и длинные ноги. Дышу. Пробую продышаться, вернуть кислород в легкие.

Но Громова не дает ни секунды. Проводит рукой вдоль шеи, прогибается в спине, очерчивает кромку белья, ведет к ложбинке и ниже, по животу.

Я ловлю ее руку в развилке бедер, почти рычу.

– Ты заставляешь меня ждать, Аарон, - улыбается она. Медленно, порочно, тягуче. Приподнимается и тянет на себя. Ее выдох я забираю себе, заставляю шире раздвинуть ноги и вклиниваюсь между ними, стаскиваю свою футболку, отрываясь на миг, расстегиваю вырываю пуговицу на джинсах с мясом.

Глаза Элисте темнеют еще сильнее, ее взгляд обжигает кожу, почти как прикосновения.

Я опять целую, толкаюсь языком в рот, кусаю губы, растираю вкус, беспорядочно и лихорадочно лаская тело.

У нее невероятная кожа, от нее охренительно пахнет. А Громова царапает мне спину, трется о меня, ерзает, гладит предплечья и плечи, выгибается, сжимая ногами. Тоже кусает в ответ, отвечает на поцелуй с такой же почти болезненной злостью. Мы как подростки – неумелые, торопливые, несдержанные. Движения слишком резкие и хаотичные, прикосновения почти болезненные. Полное отсутствие тормозов и предохранителей. Все сгорело к чертям еще с первым поцелуем. С этим «а ты?» шепотом.

Невыносимо.

Я отрываю от себя тонкие руки и завожу Элисте за голову.

– Нет, Лис, - улыбаюсь, слыша гневный рык. – Я буду вести.

Пахнет сексом, желанием, потом и Эли. Этот запах забивает все, продирает до основания, выскребает нутро и еще сильнее подстегивает голод. В голове гудит, на языке вкус Лис, смешанный с кровью. Не знаю чьей, возможно, моей, возможно, ее, возможно, это наша общая кровь. Она сладкая. Громова сладкая.

Я наклоняюсь, веду языком от ключицы к жилке на шее, к чувствительному местечку за ухом, к самому уху. Ныряю в раковину, прикусываю мочку, немного оттягивая, свободной рукой накрываю грудь. Мне в язык частит ее пульс, под ладонью – сердце.

Громова на вкус как вишневый сок с пряностями. Невероятная. Сумасшедшая.

И на ней все еще слишком много одежды.

Я приподнимаюсь, освобождаю ее руки, сажусь рядом так, чтобы не касаться, ловлю одурманенный взгляд, голодный, яростный.

– Сними его, - звучит приказом, и я совершенно не уверен, что не хочу, чтобы оно так звучало. – Разденься.

Эли смотрит на меня, словно пытая, долго, немного упрямо. Стирает языком с нижней губы мой последний поцелуй и заводит руки за спину.

Не медлит больше, не стесняется.

Она знает, как действует на меня. Не может не знать, не видеть. Знала с самого начала. С первого поцелуя в «Безнадеге».

Так же легко освобождается от другой части комплекта, а потом снова откидывается назад. Тянется призывно всем телом, прогибается в спине, выдыхает громко. Ждет. Ждет моих действий, следующего шага. Во взгляде сейчас предвкушение, нетерпение, попытка понять.

Я кладу ладони на тонкую талию, сжимаю.

Самому бы понять…