Нет, блядь, я не готов. Ни к чему не готов. Особенно, — ко взгляду этому ее. В котором ужас переплелся с ненавистью.

Да, блядь. Я все забыл. Очень сильно постарался, чтоб забыть. А она вот, — вспомнила. И, если бы у меня был шанс поговорить с ней, что-то объяснить, то, возможно… Нет, не простила бы, но, может быть, смирилась. Поняла бы хотя бы, почему. Но — так… Так я потеряю ее навсегда. Слишком грамотно разыграл карты Альбинос. Слишком я расслабился, не подумав, что он с такой стороны зайти может. Слишком поверил, что мы спрятаны с ней от всего мира. Все — слишком.

— Отпусти. Отпусти меня, Артур.

И мольба в голосе такая отчаянная, от которой снова всего переворачивает и на куски разрывает.

— Нет, — и снова все как будто со стороны.

Будто не мои губы, а чьи-то чужие, ставшие деревянными, каждое слово произносят льющимся и тут же застывающим перед нами в воздухе металлом.

— Как ты не понимаешь! — дрожит вся, задыхаясь. — Я не могу стать твоей женой! После того… После всего этого!

Но от меня уже так просто не отшатнешься. Рука впивается в ее тело стальной хваткой.

— Нет, — оглушительно трещит, разрываясь, платье моей невесты, пытающейся, как рыба на берегу, все-таки вырваться.

— Артур, — тихий голос священника, будто ничего и не случилось. — Вы не можете взять невесту силой. Это противно Господу.

— Не можешь, — содрогаясь, неживым эхом, повторяет Света. Совсем без жизни в каждом звуке. — Не можешь. Ты…

Смотрю на свою руку, медленно разворачивающую ствол на молодого священника.

— Венчай, — снова выплевываются расплавленным металлом слова. — Ты произнесешь эти слова и станешь моей женой, Света. Или я сейчас убью их обоих.

И снова ужас, полыхающий огненным пламенем в ее глазах. А перед моими — пелена, — черная, жуткая, с кровавыми отблесками. Сквозь которую кружится перед глазами пол церкви, залитый кровью. Оскал Альбиноса, который уже знает, что победил с капающей по подбородку кровавой струйкой. Жуть в глазах, которые еще недавно, до рези в груди, светились любовью. И разорванный грязный букетик, который она судорожно мнет в руках, впиваясь нежной кожей в шипы.

— Неужели ты действительно такое чудовище? — выдыхает, почти не дыша.

— Я сказал уже, Света. Сказал, что не отпущу. Венчай!

Опуская ее на ноги, крепко прижимая за талию.

— Все равно не отпущу, — рычу, глядя на беззвучно открывающиеся губы. — Или два трупа — и я все равно тебя забираю, или мы сейчас спокойно венчаемся и уезжаем.

— Пообещай, что никого не убьешь… — уже обреченно, уже ни на кого не глядя.

— Я жду, Света.

— обещаю быть верной, почитать тебя как главу нашей семьи, заботиться и поддерживать тебя в болезни и здравии, в печали и радости, в бедности и богатстве, обещаю быть верной и преданной тебе до последнего шага моей земной жизни, — глухо, безжизненно звучит ее голос, разрывая мне виски.

— Клятва, данная так, ничего не значит, — бормочет священник.

— Не тебе решать, — собственный глухой голос ураганом разносится по церквушке. — Заканчивай.

Ее рука в моей застывает в лед. Даже дрожать перестала. Вся в статую превратилась, вся замерла. И таким же ледяным был поцелуй, который я таки вырвал из нее.

— А теперь — домой, — не думал, что придется нести на руках жену вот так, волоча, чтоб не сбежала и не сопротивлялась.

Не глядя на меня, она бросила затравленный взгляд на Альбиноса и судорожно сжала кулаки, впиваясь ногтями в кожу до крови.

— Я вытащу тебя, доченька, — бросает Альбинос нам вслед, от чего тело моей жены снова дернулось.

А я лишь проклинаю себя за то, что не убил вовремя эту мразь. Но уже — ничего не вернуть. Ничего.

Все разметать на хрен хотелось, — вот оно, счастье, распирающее нас, молодоженов! Все вокруг крушить и разносить в хлам!

Но я лишь упрямо прижимаю к себе тело женщины, ради которой готов был на все, и которая уже никогда не будет моей.

Ни-ко-гда.

Оглушительно металось стуком отбойного молотка по грудной клетке, вырывая с ребрами и мясом все то, во что мне сдуру удалось поверить. Вырванное у жизни, сворованной счастье закончилось.

И ведь я знал.

Знал, что так будет. До тех пор, пока сам себе не отшиб память, поддавшись этой вере.

Но, может, мне хоть что-нибудь, хоть как-нибудь еще удастся спасти, исправить? Объяснить, в конце концов!

Все, что мне теперь осталось, — хвататься, как за соломинку, за эту глупую надежду.

Она ведь меня любила, — любила искренне, по-настоящему. Она ведь должна меня услышать… Пусть не сейчас, не завтра, даже не через неделю. Но рано или поздно ведь должна!

Только зверь внутри рычал, подпевая колошматящим каплям по венам.