Кто он? Человек, надевший мне сегодня на палец против моей воли кольцо? Кто???????!!!!!!

Даже имени его не могу произнести, даже в мыслях. Не могу!

Он говорил мне, что жесток, говорил, что не отпустит, — но разве я верила?

А во что я, собственно, поверила вообще?

В нежность его, в ласку, в то, как он на руках меня качал?

Сжимаюсь от боли и снова заныриваю головой в пену.

Господи! Какая нежность, какое тепло, — он же сам меня насиловал, сам бил, сам до такого состояния довел!

Казалось, что любил, — а, может, я просто была для него удобной игрушкой?

Пока не отдавалась, непослушной была, — насиловал и избивал, а после — сама отдавала все, чего ему хотелось, — и вот это только он и любил?

Упала, головой ударилась, — и меня будто вышвырнуло из реальности.

Перед глазами другая совсем реальность поплыла.

И тоже — с выстрелами, как и наша «свадьба».

Тут же перед глазами Лида в луже крови появилась. И он, ногой сорвавший с петель дверь того бара, в который нас завезли. И выстрелы, — оглушительные, что долго еще гулом в голове звучали. Так громко, что я и не слышала почти ничего.

Все нахлынуло — в одночасье.

Как в подвал меня бросил, как платье на мне раздирал, как рычал, не слушая моей мольбы…

И как запись поставил, в которой Галю убивали.

Боже!

Кто же он?

Кто же он на самом деле, этот монстр, в котором нет ничего человеческого?

И — зачем я ему?

Это что было — извращенная любовь насильника к своей жертве? Типа — стокгольмский синдром наоборот?

Хочется закрыть уши, чтобы не слышать. Выстрелов этих не слышать, — тех, первых, и теперешних. Голоса его не слышать, — жестокого, холодного, стального. Того, которому все равно. Плевать. Плевать, — хочу я с ним быть или не хочу.

Зачем? Зачем ему все это?

Глухо, медленно в сознание прорываются слова того человека, что назвался моим отцом.

Враг его, да, так кажется? Да… Враг.

Выходит, — что же?

Сначала он меня похитил и насиловал для того, чтобы врагу своему так отомстить? А потом? Потом решил, что лучше на него давить через меня? Любящую и привязанную к нему жену? Или — не очень любящую? Что дальше? Он запрет меня опять в каком-нибудь подвале и будет издеваться? Условия свои тому человеку выставлять? А если тот не согласится — что? По частям ему меня высыласть будет?

Не понимаю.

Ничего уже не понимаю, — а в сознание зачем-то врезается его тихий, с легкой хрипотцой, такой родной, такой ласковый голос.

«Девочка моя… Лучик мой… Тобой живу…»

Зачем?!!! Зачем он так, Господи?!!!

Лучше бы так из того подвала меня бы и не забирал. Лучше бы сразу того незнакомого мне отца шантажировал! Зачем влюблял? Зачем верить в эту любовь заставил? Он же не тело, — он же сердце, душу этой своей якобы любовью мне изнасиловал! Зачем?

Сажусь, обхватываю себя руками за ноги, и понимаю, — только одного хочется. От себя самой убежать. Убежать так далеко, чтобы не вспомнить!

Где тот волшебный ластик, что однажды мне уже стер память?

Я бы сейчас всю ее стерла.

Нет, даже не так.

Пусть его жестокость, пусть то, что он сделал тогда со мной, — пусть это даже останется. Любовь бы эту чертову, проклятую стереть, все с того самого момента, как в себя прорываться понемножку начала.

Зачем он говорил мне о любви?

Зачем ласкал так сумасшедшее?

Зачем с ума сводил одним взглядом своим бешенным, безумным, — таким, от которого дрожью счастье по венам растекалось?

Или это — тоже такая его месть тому, кто был его врагом?

— Света? Ты долго.

Появляется в проеме, а я отшатываюсь, больно впечатываясь в стенку ванной. Глаз на него поднять не могу, голос его слышать — просто пытка. Не могу!

— Вода уже остыла, — он слишком близко, его дыхание шевелит волосы на плечах.

— Замерзнешь.

— Что? Уже насиловать жену пора? — выдыхаю, зажмуривая глаза до боли в веках. Не перенесу сейчас его взгляда, в истерике забьюсь! И ведь ведет себя так, как будто ничего и не было! — Если не выйду, — что? Бить будешь, или собак на меня спустишь?

Пытаюсь выскользнуть из его рук, отбиваюсь, молочу кулаками по груди, по лицу, — но он даже и не замечает. Да и — что это для него? Даже не укус комара, так, пылинка. Ничего против него не могу. Совсем ничего.

Обхватывает и таки сдирает это дурацкое платье.

— Тшшшшш. Перестань дрожать, — и голос, — ласковый, с болью, губами к волосам прижимается. И больно так, что снова режет, каждый миллиметр меня самой режет, вонзаясь со всех сторон, но каждый раз — прямо в сердце. Насквозь. — Ты знаешь, я тебе никогда не причиню вреда.