— Скажи мне только одно, Артур, — сама не понимаю, откуда берется голос. — Он — правда мой отец?

— Да.

— И ты знал? С самого начала?

— И… Он твой враг? Непримиримый?

— До тех пор, пока один из нас будет жить.

Не поверила бы. Вот в то, что ради денег или выгоды какой-нибудь Тигр на мне жениться хотел, — никогда бы не поверила. Слишком хорошо его знаю, слишком хорошо его я чувствую. А вот вражда, — она как страсть, — это личное, глубокое. Вот в это — поверю, даже сомневаться не приходится. Размажет он того, кто ему дорогу перешел, разнесет в щепки того, кого ненавидит, — любыми способами. Слишком хорошо его знаю. И страсть его. И ярость нечеловеческую. Как и любовь, — в которую, дурочка, поверила. Он мог. Чтобы отомстить, — и не на такое мог пойти.

— Отпусти меня, — совсем тихо, ни на что не надеясь. Кроме…

— Если ты когда-нибудь меня любил, если хоть одно твое слово, хоть одна твоя ласка была правдой, если хоть что-то ко мне чувствовал, пусть даже в порыве страсти, хоть однажды, — отпусти!

— Нет, — упрямо, жестко, и челюсти так сжимает, что даже на расстоянии слышу, как хрустят зубы. И кулаки так страшно сжимаются, что, кажется, пальцы его сейчас затрещат.

— Все равно венчание ничего юридически не означает. Если ты хочешь его убить и наследство через жену получить, — ничего так не получится. А в ЗАГС я с тобой не пойду. Не будешь же ты мне ломать пальцы, чтобы я с тобой расписалась.

Никогда не видела у него такого взгляда, — лютый, бешенный, нечеловечески злой. Как ураган, который бы сейчас меня размазал бы на атомы.

Вот сейчас — реально стало страшно. Нет, — я таки его не знаю, совсем, ни капельки. В одну секунду поняла, — такой убьет, и не задумается.

— Ты давно юридически моя жена, Света, — бросает даже как-то устало, несмотря на промелькнувшую ярость. — С самого первого дня, когда мы приехали. Думаешь, я не мог бы без тебя оформить все документы?

— Там не моя подпись, — еле двигаю онемевшими губами. — Ты ничего не добьешься, Артур! Я докажу, экспертиза все покажет!

— Ты. Моя. Жена. — яростно, со злостью, и снова эти сжатые до хруста кулаки, — теперь уже я просто дергаюсь от его накала.

— Но… Зачем?! — уже и не пытаюсь остановить слез, которые льются по щекам, заливая грудь.

— Я тебя ни к чему не принуждал, Света. Не заставлял. Не давил. Поздно. Обратной дороги для тебя — уже нет. Для обоих нас — нет ее уже, понимаешь?!

Нет, не понимаю. Ничего я уже не понимаю, — и понять не могу. Виски только гудят и голову будто стальными тисками сжимает. Ни себя, ни его, — вообще ничего не понимаю. Все перед глазами расплывается. И никак в целое, в то, что понять возможно, сложиться не может. Никак!

— Иди спать, Света. Пока мы не наговорили и не наделали лишнего, — голос спокойный, но я просто физически чувствую бушующий под всем этим ураган.

И — да. Это все, чего я сейчас хочу, — уйти, быть от него подальше. Подальше от всего этого кошмара, имя которому — Артур. В идеале, — так далеко, чтобы больше не увидеться с ним, никогда. Чтобы забыть все, что было с самого начала той поездки, как страшный сон. Забыть и не вспоминать никогда. Только сейчас больше нет ласковых рук, которые меня закачают и утешат. Которые отодвинут эту страшную пелену так далеко, что она никогда больше не прорвется в мою жизнь. Нет. Теперь вся моя жизнь, — страшная, темная пелена, — и нет от нее спасения!

— Спальня направо по коридору, — бесцветным голосом бросает он, отвернувшись. — Не промахнешься.

Даже кивнуть не могу, — едва сползаю со стула, и, как привидение, на еле ступающих и не гнущихся ногах, выскальзываю из гостиной.

И правда, — не промахнуться. В коридоре дорожка из лепестков роз, — и от их ряби разноцветной будто вспышки перед глазами выстреливают. Огромная дубовая дверь приоткрыта, — и я вхожу в роскошную комнату, прямо как в старинных дворцах. Здесь все сияет, постель усыпана темно-красными лепестками, воздух весь пропитан розами и еще каким-то, еле уловимым ароматом. На кресле рядом брошен тончайший прозрачный пеньюар, на столике у зеркала, — камнями в темноте сияют колье и серьги.

«Дороже всех сокровищ, дороже жизни», — читаю, подняв к глазам, гравировку на внутренней стороне колье. И оно тут же выпадает из рук, прямо на пол.

Это — даже не сказка, это — больше, волшебнее, чудеснее всего, что я когда-нибудь могла бы себе представить.

Впиваюсь ногтями в ладони до самой крови, на миг представив, какой могла бы быть эта наша ночь.

Только сейчас я зарываюсь лицом в подушки с лепестками, — онемевшая, пронзенная насквозь ослепляющей болью. Надеясь лишь на то, что ОН не войдет сюда, не ляжет со мной в эту постель, не тронет, не прикоснется! До дрожи во всем теле боясь этого… Надеясь, что мне когда-нибудь удастся вырваться из этого сказочного замка, который стал моей клеткой, — так же, как и тот подвал когда-то. Мечтая только об одном, — вырваться отсюда, вырваться от него….

Какой же страшной оказалась моя сказка!

И лепестки роз, — как кровавые пятна на нашей жизни…

Впилась руками в подушку, и вся сжалась на постели, затрясшись от холода под мягким теплым одеялом.

Он же не войдет? Он же не станет требовать сейчас от меня супружеского долга? Не возьмет же силой?

Я уже ничего не знаю. Но… Нет, он так не поступит, он не сможет, — изо всех сил орало сердце. Иначе… Иначе весь мой мир, вся я разорвусь в хлам!

Он не такой… — успокаивала я себя последними крупицами надежды. Он же все-таки меня любил…