Шрифт:
— Зато на место поставил.
— Это — да… — усталый вздох. — Только пока затаись и веди себя крайне законопослушно, понял меня? Альбинос тут очень бурную кампанию против вас с Мороком развить пытается. Так себя веди, чтобы даже за алкоголь за рулем не попался, понял?
— Образец, бля, — недовольное кряканье в трубку и — отбой.
Глава 22
— Змей? — сердце, как всегда, пропускает удар, когда набираю этот номер.
— Все в порядке. Здорова и в безопасности.
— А…? — блядь, ну вот зачем я снова спрашиваю? Только душу себе разрываю.
— Одна, Арт. Одна.
Одна. Пока одна, — с шумом вздыхаю. Так ведь ни разу и не попыталась со мной связаться.
Ладно. Приеду и на месте осмотрюсь.
— Братва! Собираемся! Домой! — ору на все поле и, насвистывая, иду собирать свой нехитрый рюкзак.
— Домой, — шепчу, забросив рюкзак наверх и пристегиваясь к креслу.
Парни пьют и веселятся, празднуют, что вырвали у смерти еще немного дней, что остались в живых.
А я — отрубаюсь.
И сразу же чувствую прикосновение нежных, маленьких ладошек на щеках.
— Люблю, — шепчет, улыбаясь, мне мой самый светлый Лучик на свете и трется о заросшую щеку. — Люблю так, как невозможно! Всегда буду любить! Сколько дышать буду!
— Света, я небритый, поколешься, — улыбаюсь, гладя ее волосы, уже зарываясь в них пальцами, весь растворяясь в ее сумасшедшем аромате. — У тебя потом кожа печь будет.
Мой нежный Лучик.
Всегда от моей щетины у нее потом кожа красная.
— Ерунда, — улыбается мне в губы и уже сама тянется за поцелуем. — Это неважно.
И я забываю обо всем, когда ее язык проводит по моим губам.
Набрасываюсь на эти губы — как в первый или последний раз, — или и то, и другое, — одновременно. Страюсь быть нежным, — но руки сами как-то рвут мою футболку на ее груди.
— С ума сводишь, — выдыхаю, уже подхватывая ее на руки.
— А ты меня свел уже давно, — ее руки скользят по груди, заставляя ее напрячься в камень, тянутся к ремню на штанах, дергают его.
— Как же я тебя люблю, Света… Как невозможно, — шепчу, уже задыхаясь, осторожно опуская ее на диван, — до спальни мы и в этот раз дойти не успеем. — Ты — моя жизнь… — сбрасываю ее шорты, втягивая уже твердый, до одури возбужденный сосок, сам весь дрожа от судорожной дрожи ее тела…
— Да, Артур, — задыхаясь, она оплетает мою спину ногами, дергаясь навстречу бедрами. — Бери меня… Бери…
— Тигр? Прилетели.
Вздрагиваю, выпадая из своего безумно счастливого сна.
Выхожу в промозглую столичную осень, — и сердце пропускает удар, — теперь мы, по крайней мере, рядом, на одной территории. А это — уже немало. Это — уже не так далеко, и…
И есть шанс.
Как сказал тогда Морок?
Пока мы живы…
Пока она жива…
Зубы сжимаются до хруста, — каково же ему теперь, знать, что его женщины больше нет?
Я бы не пережил.
Сравнял бы все вокруг на хрен с землей, и сам бы сдох, — а нет, так застрелился бы.
Как можно о чем-то думать, говорить, дышать, когда нет больше твоей женщины?
Не представляю.
Только поражаюсь Мороку и его силе. Снимаю шляпу, как говорится. Я бы не смог.
Сажусь в тонированную машину и уже в сумерках оказываюсь в загородном доме. В самой столице пока лучше не показываться, — тут на каждой мелочи теперь подлавливать будут. Нужно, чтоб чуток утихло.
Дом….
Холодно и пусто здесь, — даже гул от пустоты в ушах стоит.
Пинаю ногами ошметки развороченной мебели, — и понимаю, что не представляю, как жить дальше.
Потому что дом, — это она, спящая на моей груди, это — мы с ней, рядом.
А это все, — тупо пустые на хрен никому не нужные стены.
И, блядь, сейчас я готов выкупить новые документы, сменить имя, украсть ее и свалить в какую-нибудь дальнюю точку мира. Даже все, что у меня есть готов оставить, чтобы не искал нас никто. А там… Да, блядь, закрою ее в четырех стенах, даже если будет выть и сопротивляться. И буду каждый день напоминать о том, что она любит меня — до конца своей жизни. И, судя по тому, что весточки я от нее так и не получил, это — единственный выход.
Усмехаюсь оскалом маньяка, — им себя и чувствую.
Таким, что закрывают своих женщин в подвалах из любви к ним.
Кажется, я до этого уже дошел.
Только как в живую, блядь, вижу ее глаза, полные ужаса и отвращения, — и жить, блядь, не хочется. На кой хрен я вообще там выжил?
Хватаю из бара бутылку и иду в спальню, которая должна была быть нашей.
Мне нужна эта доза.
Ее запах, так и оставшийся здесь, — во всей комнате, на подушке, на простынях. Иначе — просто сдохну.