Меня терзает ужасное чувство, что без Антонио невозможно пережить что-то «такое же хорошее» или «что-то еще лучше». Он просто лучше всех.

Что такого есть в Тони, что заставляет меня стоять и смотреть на этот чертов корабль, который уже сегодня вечером покинет порт? Губы. Всего-навсего, а также руки, ладони и пальцы. Он целует меня, вжимаясь в тело, осыпая свойственной только ему агрессивной нежностью, ласкает губы, лицо, ступни, волосы, колени, бедра, запястья и даже глаза.

И все последние дни я сдерживаюсь, не показывая ему, как мне страшно, но в то же время, я знаю, что мне выпало великое счастье пережить вместе с ним чудесные минуты. Я благодарна ему за это.

Вчера, когда он ушел из моего домика, я вернулась в спальню, где совсем недавно он меня целовал, допила из его и моего бокалов, откупорила следующую бутылку, налила вина в оба бокала и расплакалась, а когда вино закончилось, уснула на полу. А под утро, все еще пьяная, я проснулась от холода, едва сгребла себя с дешевого линолеума и побрела в ванную, резко включив свет. Волосы, прилипшие ко лбу, остатки туши, потные подмышки, красные расплывчатые пятна от рыданий и тонкая черная полоска от вина на губах. Я смотрела на себя страшную, измученную и улыбалась.

Почему я все еще здесь, а не бегу покупать билеты в Москву? Почему смирилась с тем, что он уедет в командировку на полгода?

Потому что у меня нет ощущения, будто я с чем-то смирилась. Невозможно смириться с чем-то, что тебе необходимо, как воздух. Главным образом потому, что люблю Антонио, своего пирата, так сильно, что готова ждать.

Когда я возвращалась на Бали, собираясь остаться жить на этом чудном острове, мать спросила меня:

— Что особенного в этом мужчине?

— Как это что? В нем все особенное, — ответила я, глядя на плачущую женщину, что меня родила.

Конечно, он особенный, правда. Потому, что невозможно не смотреть на него, трудно пройти мимо и не взглянуть в его глубокие карие глаза. И я знаю, что особенная для него, потому что больше всего на свете обожаю, когда скрытный и загадочный Антонио неожиданно делится со мной, чем-то очень важным. Теперь мне точно известно, с чего именно начинаются чувства. Они не в постели и не в поцелуях, когда кто-то нагло раздвигает твои зубы языком, любовь — это тот момент, когда хочется немедленно рассказать что-то очень важное другому человеку. Поделиться! Обнять целый мир или поругать Вселенную за неожиданное испытание. Обсудить, высказаться и осудить.

И вот когда я вернулась на Бали, и мы с Тони переспали в первый раз, разорвав взятое на прокат платье, между нами появилось это. Мой пират спешит рассказать мне самой первой что-нибудь существенное и очень важное для него. Он приходит ко мне в отель, зажимает в кладовке с рядами коробок или даже звонит посреди ночи, чтобы сообщить, что его брат заложил машину, купив гитару и ящик таука — индонезийской водки, мать чуть не сожгла спальню, уснув с сигаретой, начальство без конца дергает, вызывая из отпуска на странные переговоры, а зелёная джунглевая курица снесла четыре яйца на заднем дворе их дома.

Пришвартованный к причалу военный корабль покачивается на мелких волнах спокойного океана и, изредка, стучится бортом о мешки с песком, специально вывешенные на стенку причала. А я жмурюсь, собирая все силы, чтобы не разрыдаться от разрывающей меня боли. Я остаюсь одна!

Что еще в нем особенного? Да то, что Антонио меня постоянно хочет.

Ни с чем несравнимое чувство для женщины — быть непрерывно желанной, как-то почти по животному, дикому. Могла ли я похвастаться чем-то подобным раньше? До встречи с Антонио? Минутами чудесной близости и пульсирующей боли внизу живота. Ошеломляющими порывами? Иногда Тони останавливает машину посреди трассы, чтобы просто целовать меня, долго глядя в глаза и трогая волосы.

Антонио называет меня любимой на испанском, и от этого я невероятно счастлива, но это уже никакой не секрет. Трогая его руки, там, где самые выпуклые жилы, я и так чувствую его полную принадлежность мне. То, что образовалось между нами гораздо громче слов и признаний.

И вот сейчас я смотрю на палубу, слепну на минуту от нестерпимого блеска неба, моря; от меди на корабле, от железа с отскакивающими снопами солнечных лучей и плачу. Скоро, совсем скоро корабль отчалит, и Тони уже не останется у меня на ночь, не ухмыльнется, приподнимая свою рассечённую бровь.

Такая у него работа. Сложная, нужная, душераздирающая для родных и близких.

Глядя на корабль, мне вдруг до смерти хочется оказаться жутко больной, когда все тело ломит от огромной температуры и абсолютно плевать какое сейчас время года, уволят ли меня с работы, выгонят ли из домика, который я занимаю за зданием гостиницы. Зарыться в одеяло, так, чтобы никто и никогда не нашел меня. Заснуть в одежде на диване, не почистив зубы и не расчесав волосы. Обнять какую-нибудь плюшевую игрушку, прижать ее к себе и не отпускать, зарывшись носом в старую подушку на неделю.