– Ну как, старики, - заговорил Колька, - куда путь держим?

По тому, как он сказал это непривычно серьезно, по тому, как до лоска натянулась кожа на его круглой башке, Журка понял: Колька от своего плана не отступает, стычки не избежать.

Боб и Мишель молчали. Журка не отвечал, предоставляя Кольке инициативу. Да и что он мог ответить?

Ведь для него главным была Ганна...

– Не понимаю, для чего?
– воскликнул Колька.- Какой смысл, токари-пекари? В чем светлая идейка? Работать, лишь бы слыть рабочим, по принципу: "Попал в стаю-лай не лай-хвостом виляй". Так я ж не собака. Пардон за извинение.

Он сплюнул в кипящую воду и покосился на Журку вызывающе.

– Давай не будем, - проговорил Журка.

Разговора не получалось, потому что он не мог сейчас, здесь говорить по существу, об истинных своих мотивах. Колька понял это.

– Я щажу твои чувства, мыслитель. Но это не значит, что я соглашаюсь. Это не значит, что и мы должны за тобой чапать. У нас есть своя тактика, и мы ее, и только ее будем придерживаться. Так мы им еще наработаем. Уже наработали!

Боб и Мишель захихикали. Колька глянул на них сердито, и они моментально умолкли.

– Ты знаешь меня. Я человек прямой. Я скажу честно. Мне эта работа до фонаря. А если еще честнее, меня вообще ничто не тянет. Я не знаю еще своего призвания.

Сказали предки: в институт. Иду в институт. Пошел, не прошел. Сказали: на завод. Хиляю на завод. Я лично хочу одного: веселой жизни. А для нее нужны деньги!

Вот суть явлений!
– воскликнул он театрально, на мгновение став лукавым, привычным парнем. Но тотчас же погасил лукавинки, нахмурился.

Что-то тяготило его. Что-то не давало покоя. Журка заметил это.

– Мне все равно,-продолжал Колька,-куда податься, на кому работать (он так и сказал-"на кому").

Лишь бы монета была. Где больше платят, там и лучше.

А вообще, старики, хорошо волку...

– Белая лошадка!
– прервал Журка, вспомнив Юг, скамейку под каштанами и Ганнины сердитые слова.

И как только он об этом вспомнил, тотчас почувствовал ее за своей спиной, будто бы она наблюдала за ним - что скажет? как поведет себя? Белая лошадка. Тебе на парад только. А другие пусть... А ты видел настоящих лошадей?

– А ты лично не знаком с королем Махендрой?
– отпарировал Колька.

– Лошадям подковы нужны. А подковы руками делают...

– Не загибай подковы, старик. Я не лошадь, "Говори,-подсказала Ганна.-Выскажи все, что думаешь". А Журка еще ничего не думал. Он произносил те слова, которые она, по мнению его, сказала бы.

– А кто же для нас делать будет? Какое право мы имеем на готовенькое? Веселая жизнь! Это значит, что кто-то для нас.

– А ты хочешь, чтобы мы для кого-то?

– Нет, ты мне ответь, что такое веселая жизнь?

– А ты мне скажи, в чем смысл нашей работы?

"Скажи, объясни. Не уходи от ответа", - подсказала Ганна.

– А что, скажу. Почувствовать руки. Дело в руках.

Знаешь, как здорово, когда деталь теплеет, будто оживает. А потом ты видишь свою гаечку на вещах, на приборах, которыми пользуются люди.

– Ах, ах! И люди встречают тебя с оркестром! Да им плевать на твои гаечки. Есть знаки - покупают вещь, нет знаков - не покупают. Ты ишачь, а они покупать будут.

"Не соглашайся!"-возмутилась Ганна.

– Значит, в тылу сидеть?
– спросил Журка.
– Представь, была бы война. Отцы на фронтах, а мы, значит, в тылу, веселую жизнь ведем?!

– Сравнил! Отцы! Понахватался, токарь-пекарь.

Идейным стал!
– и Колька выругался грязно и витиевато,

Боб и Мишель заржали. Журка замолк, потрясенный цинизмом. Первое желание было трахнуть сверху по Колькиной круглой башке.

"Не принижайся, не ложись со свиньей в одну лужу, сам свиньей будешь", - посоветовала Ганна.

– А я ведь думал, что ты своего отца хоть немного уважаешь. А ты, оказывается, вон как.

– Что отца?
– Колька смутился.
– Я вообще. Воевали, ордена получали. А что имеют? Такие же работяги, как и все, как и мы, если хочешь. В грязи, в масле, в окалине, с окладом в сотню рублей. Что твой отец имеет?

Одни неприятности.

– Отца не тронь. У него шестнадцать наград.

– Так я ж и говорю. Неужели весь смысл, вся философия..,

"Врежь. Защити",-повелела Ганна.