Разве он настоящий воспитатель?

– Методы не те, - подтвердил Хорошевский.

Теперь необходимо было поговорить с товарищами из механосборочного цеха, где Стрелков руководит бригадой молодежи. Песляк подумал, кто там в активе? Клепко? "Надежный. Но не авторитетный". Все-таки решили пригласить Пепелова и Клепко.

Когда они появились, Песляк усадил их рядом с собой и начал расспрашивать о делах.

– В порядке, - ответил Пепелов.

– Да не очень, - не согласился со своим бригаднром Клепко.

– А что такое?
– поинтересовался Песляк.

– Да опять Стрелков расценки сбивает. На этот раз шины.

– Он рационализацию внес, - прервал Пепелов.

– На него ж целый кагал работает, - возмутился Клепко.

– Ну-ка, ну-ка, -заинтересовался Песляк.

– Узнал я от одного однополчанина,-сообщил Клепко.
– Офицеры, эти отставные, помогают ему. Среди них инженер, а другие до армии на заводах работали, ,. Вот они от нечего делать и соображают за него...

– Это даже положительный факт, - сказал Песляк и подумал: "Ты в этом вопросе ненадежная опора. Чересчур злой и субъективный. Нет, не опора". Ладно, иди, а с бригадиром мы еще побеседуем... Афанасий Иванович,-произнес Песляк и придвинулся к Пепелову поближе.
– Вот скажи как коммунист... о Стрелкове как о воспитателе молодежи - подходящий он человек для этого дела?

– Так руководит же он бригадой.

– А правильны ли методы его руководства, так ли надо воспитывать?-в тон Пепелову спросил Песляк.- Жалобы есть. Одному вон работать не дает, а деньги платит.

– Воспитание пе простое дело, - сказал Пепелов.
– И мальчишки у него не золото.

В кабинет вошел Сергей Дегтярев, секретарь комитета комсомола.

– Вот что, - приказным тоном произнес Песляк, как только Сергей подошел к нему.
– Вопрос о бригаде Стрелкова. Вникни и дай серьезный анализ. Без либерализма и без сгущения красок... И пришли Цыбулько, совсем забыл. С ней поговорить надо. Звонили. Завтра суд над этим бандитом Кирилкой.

* * *

Пластинки падали в коробку, как в копилку, и позванивание их было лучшей музыкой, какую когда-либо слышал Журка. Это была его музыка. Это была его нота в общем оркестре механосборочного цеха. Но более всего он испытывал удовольствие оттого, что чувствовал, как эти блестящие пластинки теплеют в его руках, точно наполняются жизнью. Это было действительно удовольствием.

Журка работал и улыбался. И не в силах был скрыть свою радостную улыбку, да и не хотел скрывать ее.

Пусть видят, пусть знают: он счастлив.

– Кончай. Идем, - раздался за спиной голос Кольки Шамина.

Журка, не убирая улыбки, взглянул на Кольку через плечо и не прекратил работы.

– Пе-ре-рыв, - по слогам произнес Колька, как будто Журка был глухой и не понимал его.

Журка оглянулся.

В самом деле, станки были остановлены, рабочих не было. И Ганны, и девушек, и Сени Огаркова - никого не было.

– Идем,-сказал Колька, придержав Журку за руку, и кивнул в сторону выхода.

Журка вспомнил вдруг о последней стычке, насторожился.

– Идем, старик, - повторил Колька.
– Ты все увидишь, все поймешь.

Он разговаривал необычным тоном, без ухмылочки, без озорных огоньков в глазах. Журка подчинился, пошел за Колькой.

Возле Дома культуры и в вестибюле было полно народу. По мере того как они пробирались через толпу, людей становилось все больше и протискиваться через них было все труднее. А шум постепенно стихал и наконец в самом зале превратился в чуткую, настороженную тишину. Это несоответствие вдежду количеством людей и нарастающей тишиной бросилось в глаза Журке.

Они прорвались в самый первый проход к самым первым рядам. Колька все не мог найти удобного места, все вертелся, и на него шипели окружающие. А Журка как встал, так и замер. Он был выше всех и все видел.

Вернее, никого и ничего больше не замечал. Только ее.

Только Ганну. Точнее сказать, глаза Ганны, никого не видящие и вместе с тем видящие того, кого уже нет здесь и никогда не может быть.

Это Журка сразу понял, потому что она говорила о нем глуховатым, чужим голосом, говорила тихо, но так, что все, весь зал слышал эти тихие слова, как слышат биение сердца любимого человека.

Две мысли будто расщепили Журку пополам: глубокое сочувствие и ноющая боль. Ей было плохо. Она была несчастна. Ей нужна была помощь, а он не мог помочь ей. Не мог! Не только потому, что здесь происходит суд и она выступает свидетельницей, а потому, что он был для нее никто. У нее был другой, которого она любила и которого больше нет. Все стало понятным: и ее невидящий взгляд там, на Юге, и ее состояние, и ее отношение к нему, к Журке. Он - никто.

До этой минуты Журка почему-то не задумывался над тем, как дна относится к нему. Он думал только о себе, о своем отношении к ней, о своих чувствах, где-то подсознательно надеясь, что она поймет и оценит их.