А сейчас он понял: он никто, и его чувства ей ни к чему,

Журка чуть не заплакал.

– Идем отсюда, - предложил Колька.

Журка не ответил.

Кольке не терпелось уйти. Вся обстановка: и эта тишина, и этот глуховатый голос, и обилие людей почемуто напомнили ему недавнюю встречу с рабочими в красном уголке, когда обсуждали их работу, и что произошло после этого обсуждения - его глупое сидение с книжкой, деньги, которые до сих пор жгли ему руки, - и он вдруг представил, как сейчас ему скажут: "А ну-ка, Николай Шамин, поднимитесь на сцену, объясните суть дела, как вы сачковали, как запороли детали и как денежки за безделье получили?.."

Колька даже покосился по сторонам, спрятался за Журкину спину, повторил:

– Уйдем отсюда.

Журка не пошевелился.

Ганна еще что-то говорила, по-прежнему видя лишь того, уже не существующего человека. Говорили другие люди. Ей задавали вопросы. И она отвечала. Журка не мог уйти, пока она была на сцене. Пока перед ним были ее глаза.

Но вот вопросы кончились. Зал зашумел, как бы перевел дыхание для новой тишины. Ганна сошла со сцены.

И Журка пошел из зала.

У самого выхода его нагнал Колька и облегченно вздохнул. Некоторое время они шагали молча, неизвестно куда. Просто шли и шли.

– Теперь понял?-спросил Колька.

– Теперь понял,-ответил Журка и сам себе сказал:

"Теперь понял, что я для нее н и к т о".

От этой мысли ему сделалось так тоскливо и страшно, что ни о чем больше уже не думалось н ничего не чувствовалось, кроме тяжести, тоски и одиночества. Опять он, как тогда на Юге, оказался чужим среди людей, чужим в своем городе. Только теперь ему было еще труднее.

– Зайдем, - предложил Колька.

И Журка направился за ним, не спрашивая, куда и зачем.

– Только угощаю я, - сказал Колька.

Журка видел перед собой белую скатерть и пятно на ней, и неубранные крошки. Видел свои руки, потемневшие от масла и стружки. Видел все это отчетливо и очень ясно, как под микроскопом. Скатерь была не чисто белой, а сероватой, пятно-коричневое, а руки-темные.

"Скатерть, наверное, дней пять не меняли. А пятно, наверно, от пива. А руки и за месяц не отмоешь".

– Ну, старик,-сказал Колька, протягивая ему рюмку и бутерброд с колбасой.

Журка выпил и ничего не почувствовал, кроме жже^ ния внутри.

– Еще,-попросил он.

Колька налил еще и разбавил водку лимонадом.

– Ненужно,-запротестовал Журка.

Он пил рюмку за рюмкой, видя, как коричневое пятно на скатерти расплывается, и удивляясь этому.

Как-то неожиданно оба заговорили, каждый о своем, почти одновременно. Им важно было выговориться, высказать то, что камнем лежало на сердце. У них не было ни времени, ни желания слушать. Им хотелось говорить.

– Понимаешь, старик. Дело не в том... Я не отступаю. Но они меня прижали. Они показали меня самому себе. И я не могу дать сдачи, потому что вижу, какая я шмакодявка. Вижу, что это меня судят...

– Никто. Ты понимаешь?.. Я ж не знал... Я ж думал... Для нее, чтоб ты знал.
– Журка вспомнил шофера Федю, Юг, море, скамейку под каштаном и вспыхнул.

– Твой предок не натрепался. Действительно...

Только они мне ни к чему... Как ворованные... А я честный человек... Понял?

– Никаких надежд... Как рябца... И не могу... Не имею права...

– Честный, понял? Понял, я говорю? Я не хочу, чтобы меня судили... А меня могут, запросто... и меня стоит судить...

– Я ж никто... Никто... Слышишь, никто?!

Они стали кричать, стараясь, чтобы именно его слова были услышаны другим. К ним подошли, попросили выйти. Они не послушались, и их вывели за руки.

Они где-то ходили, где-то сидели, пытались еще выпить и возмущались, что им отказывают и не понимают, как им важно добавить еще. Они обнимались, целовались, плакали, клялись в дружбе, ссорились, наскакивали друг на друга с кулаками и вновь целовались.

Журка приплелся домой, не зная, когда, как и с чьей помощью. Он позвонил и не напугался отца, шагнул в комнату. Хотя он и не напугался отца, ему захотелось показать свою храбрость, и он пробормотал:

– Эт-тя, - и рухнул по диагонали через всю комнату.

* * *

Журка так и спал на полу, по-птичьи неловко подверг нув голову и постанывая во сне. Степан Степанович не стал ни раздевать его, ни укладывать на кровать, только на всю мощь завел будильник и поставил его к самому Журкиному уху. Будильник зазвенел ровно в шесть пятнадцать, зазвенел длинно и протяжно, так что, наверное, на улице было слышно. Журка все равно не проснулся.