Поддержка подбодрила Степана Степановича, захотелось пооткровенничать.

– Да вот так. Молодость вспомнил. Когда-то слесарил. Любил это дело. Мечтал о нем. И вот решил вернуться. Тем более что другой гражданской специальности нет.

Песляк слушал внимательно, не перебивал.

– Я ведь ушел в армию с завода,-продолжал Степан Степанович, - а к старости, знаете, всем хочется еще раз с юностью встретиться.

– Так уж и старость,-деликатно возразил Песляк.-Вы, вижу, еще мужчина в силе...-он изменил тон, что-то придумал.
– Вот что, товарищ Стрелков. Мы ваше поступление на завод расцениваем как пример большого уважения заслуженного человека к рабочей профессии...

– Но мне бы не хотелось ненужной шумихи, - возразил Степан Степанович.

Песляк вдруг задвигался на стуле, побагровел.

– Товарищ Стрелков, мы в партийном комитете тоже знаем, что и как надо делать.

Степан Степанович вспомнил наказ Алова и сдержал себя.

– Полковник идет работать слесарем, не гонится за должностью, не боится рук испачкать, - видя, что ему не возражают, уже помягче объяснял свою мысль Песляк.-Вникните сами в это явление. Прямо скажем, оно не типичное. Но мы и не собираемся агитировать полковников в отставке стать слесарями. Тут в другом дело.

В авторитете рабочей профессии. Мы должны воспитывать нашу молодежь, прививать ей любовь к труду рабочего. Показать, что этот труд заслуживает не меньшего уважения, чем труд техника, инженера...

– Будет ли в этом смысл?
– проговорил Степан Степанович.

– Будет, товарищ Стрелков. Еще как будет,-совсем дружески сказал Песляк.-Для примера, для молодежи. Молодежь у нас всякая. Есть и хорошая. А есть филоны-такие, что только шатаются по цеху.

– Все ясно, - сказал Степан Степанович, потому что за долгие годы службы привык соглашаться с начальством.

Довольный результатами разговора, Песляк положил руку еку на колено, сказал, как старому доброму товарищу:

– Кипит еще в нас кровушка. Годимся еще.

Уходил Степан Степанович от Песляка в приподнятом настроении, будто и в самом деле с боевым товарищем повстречался.

Песляк после его ухода подошел к столу, записал на настольном календаре: "Полковник-слесарь".

Потом он позвонил редактору заводской многотиражки и попросил его срочно зайти в партком.

* * *

Степан Степанович шагал широко, чувствуя, что земля под йогами твердая. Все люди казались ему хоро"

шими, добрыми, просто замечательными. Он шел, заглядывая им в глаза, радуясь их улыбкам, вслушиваясь в их оживленные голоса. Сегодня все люди были веселее, чем обычно, двигались быстрее и улыбались чаще. Наверное, потому что выглянуло первое по-настоящему весеннее солнце, а это всегда радует и веселит горожан.

А у Степана Степановича была сегодня своя радость.

"А я принят. Я снова рабочий человек. Рабочий класс".

– Вот моя Нина удивится, - произнес он вслух, окончательно забыв о недавней ссоре.

И то, что он назвал ее Ниной, вернуло Степана Степановича к далеким годам молодости, когда он был влюблен, когда на земле существовало два солнца - то, что над головой, и она-красивая девушка с певучим голосом.

"Нужно будет ей с первой получки подарок купить", - решил Степан Степанович, открывая дверь своей квартиры.

Нина Владимировна возилась с платьем, повертываясь перед зеркалом то одним, то другим боком.

Она увидела отражение мужа в зеркале и спросила, поправляя рукавчики:

– Ты чего это, отец, светишься? По займу выиграл?

– Закрой-ка глаза,-попросил он и полез в карман за пропуском".
– Ну, закрой.

Нина Владимировна прищурилась. Он заметил, что ресницы у нее дрожат: подглядывает.

– Нет, мать, давай по-честному.

Он выдернул пропуск, поднял над головой.

– Смотри.

Нина Владимировна открыла глаза.

– Что это?

– Пропуск. Я на работу наконец устроился.

– И радуешься, как ребенок, - проговорила она снисходительно.

– Конечно. Не привык без дела. Два месяца за два года показались.

Нина Владимировна повернулась, пригладила материю на плече и спросила между прочим:

– Куда ж ты устроился?

– На завод.

– Кем же?

– Слесарем, - произнес он восторженно-торжественным голосом.

Глаза Нины Владимировны приняли то неприятное, колючее выражение, которое не шло ей.

– Ты серьезно?

– Вполне, - подтвердил он.