Журке нравился этот парень, эта скорость. Он поддался азарту обгона и мысленно повторял про себя:

"А ну, еще одну!" Казалось, он участвовал в необычных соревнованиях, и состояние спортивной злости, знакомое каждому спортсмену, захватывало его все сильнее.

Дорога делалась все извилистее, появились крутые повороты, и их становилось все больше. Все чаще мелькали у обочины предупреждающие знаки. Машину поворачивало все круче. Журку бросало из стороны в сторону, то прижимая к соседу, то отбрасывая от него.

– Ах!-то и дело вскрикивала Нина Владимировна, стараясь не валиться на шофера.

Они поднимались все выше. Зеленые кустарники и де"

ревья приближались, точно сбегали с горки им наперерез. И наконец они очутились в лесу. Внизу, под шоссе, чуть в сторонке, мелькнула серая лента другой дороги"

И было странно, что та дорога пустует, а по шоссе бес престанно проносятся машины.

– Чтоб вы знали-там старая дорога,-объяснил Федя и подмигнул в зеркальце.

Журка смотрел то на жилистые руки водителя, то на стрелку спидометра, дрожащую между делениями шестьдесят-восемьдесят, то на расстилающуюся перед ним широкую полосу шоссе.

Сейчас не было ни воспоминаний о школе, ни мыслей об экзаменах, ни сложных вопросов, которые нужно было решать, вступая в жизнь,-только дорога, только стрелка, руки шофера, скорость и попутные машины, которые необходимо обойти, прогудев на прощанье, будто посмеявшись: "Ха-ха, приветик!.."

Снова поворот, гудок, нарастающий шум встречной.

Все выше, все круче. Мотор загудел басовито и недовольно, словно обижаясь, что его принуждают работать сверх силы. Подниматься стало труднее. Стрелка задрожала между сорока и пятьюдесятью, потом опустилась до сорока, до тридцати, но они все же обошли еще две или три машины. Журка увидел сердитые лица обойденных водителей и засмеялся от радостного удовлетворе* ния, точно это он обошел их. Ему хотелось подтолкнуть свою "Волгу", чтобы она взбиралась быстрее, чтобы стрелка спидометра подскочила вверх.

"А ну, а ну!"

И вдруг гор не стало. Ни леса, ни гор. Они очутились на открытой площадке, остановились. Лес и горы были ниже их. Все было ниже: и дорога, и машины, и сады, и белые домишки дальней деревеньки. Весь мир расстилался внизу. И только небо выше их. Они и небо на всем белом свете. На небе не было ни облачка, лишь слева, внизу у скал, висела белая тучка, похожая на огромный купол парашюта. Она покачивалась и снижалась, как будто выискивала площадку для посадки. Ярко освещенные солнцем, горы были слоистыми, то зелеными, то желтыми, то серовато-пепельными, словно посыпанные песочком. А еще дальше они темнели, покрывались синеватой дымкой, и не было видно, что там происходит. Горы шли ярусами, то наплывая одна на другую, то высовываясь друг над дружкой. Они властвовали над всемнад домами, машинами, садами. А над горами властвовало небо. А между горами и небом были они-Журка, мама, этот дядька с птичьим лицом и Федя со своим "чтоб вы знали".

Остановка длилась минуту, а затем они ринулись вниз. Опять машина стала набирать скорость, а стрелка спидометра поползла вверх.

Лес начал редеть, отступать, отставать от машины, как будто внизу было что-то такое, что пугало его. Горы обнажились, точно им сделалось жарко под зеленой буркой кустов. Под солнцем сверкали кусочки кварца и слюды. Иногда гора походила на огромную ноздреватую губку, иногда на гигантский кусок антрацита, то напоминала шапку великана, сдвинутую набок, то трамплин с засохшей травой вместо снега.

Все чаще стали попадаться пирамидальные тополя и еще какие-то неизвестные Журке деревья, вытянутые кверху, высокие и стройные.

"Как раз баскетбольного роста".

Пошли виноградники. Коричневые лозины были привязаны к высоким кольям, тяжелые черные кисти оттягивали их чуть не до самой земли.

– Чтоб вы знали, "Изабелла",-объяснил Федя.

Показался огромный яблоневый сад. Деревца походили на молодых балеринок. Они стояли на одной белой ножке, такие задорные, кудлатые, и, казалось, ожидали музыки, чтобы начать свой веселый танец.

Все больше появлялось зданий санаториев с обязательными пиками кипарисов вокруг них.

Все это-и виноградники, и яблоневые сады, и кипарисы, и санатории начало повторяться много раз и уже не задерживало внимания, поднадоело.

Но вот из-за горы блеснула радостная голубизна. Она была треугольной формы, меж двух гор и небом, и как бы сливалась с ними, но в то же время отличалась и от гор и от неба. Она играла, жила, двигалась, золотистобелые бурунчики наплывали друг на дружку, скользили по этой голубизне, и не было им конца.

– Море!
– воскликнул Федя таким тоном, будто он сделал открытие.

"На что похож этот цвет?"-подумал Журка, и сердч це его отчего-то забилось сильнее. Ярко-голубой треугольный кусочек моря напоминал ему что-то приятное и волнующее. "Но что? Что именно?"

На море появился катерок, словно белый утюг, и прогладил длинную полосу вдоль берега. У дороги под ними стояли дома, виднелись их железные крыши, придавленные тяжелыми камнями, наверное от ветра. Потом дома пошли и сверху и снизу ярусами, словно старались взобраться повыше, чтобы видеть подальше. Как-то незаметно машина въехала в узкую улочку. Дорога, мощенная крупным булыжником, похожим на скорлупу огромных орехов, была накатана до блеска.