Я так на это никогда не смотрела. Мне было их жаль. Они думали, что заслужили это.

«Все хорошо, — Джей разглядывал меня. — Не подавляй чувства. Только это в конце напомнит тебе, что ты не отсюда».

Было сложно смотреть на него.

«Куда теперь?».

«Тянись мыслями, — сказал он. — Зови ее. Почувствуй ее».

Я закрыла глаза и попробовала. Представила ее. Позвала ее.

Ничего.

Еще раз.

Ничего.

«Ма — а–а — ам!».

Ничего. Чернильная пустота в голове разрасталась…

Джей коснулся моего плеча, выводя меня из тьмы.

«Думай о ней, как о человеке, а не мысли. Не представляй. Увидь».

Я попыталась еще раз.

Я собирала ее по частям, пока она не оказалась на кухне, где готовила печенье на Рождество. Мама была не такой, как мамы остальных. Она была холодной, немного отдаленной даже от меня. Но я не видела в этом злости. Просто она была такой. Были ведь те, кто не хотел детей или брака, такой жизни, но она получила это и мирилась, как могла.

Но на Рождество мама не просто выглядела как красивая скандинавская домохозяйка, но и вела себя так. Она делала имбирное печенье лучше, чем продавали в «Икее», и на кухне горели ванильные свечи. От запаха там постоянно появлялась слюна.

И мама улыбалась, в этот раз искренне, вытаскивая печенье, и мы смотрели с предвкушением на поднос, ожидая, пока печенье остынет. Когда они были готовы, мы опускали их в яичный коктейль, и это было самым вкусным угощением за весь год.

Мама наблюдала, взяв себе только одно печенье, и свет свечей озарял ее лицо. Я знала, что она была счастлива.

Остаток года был тяжелым, но я ждала эти моменты больше, чем подарки на Рождество (и это обидно, ведь родители почему — то постоянно дарили мне гадкие шоколадки «Pot of Gold», где была лишь одна хорошая конфета, но ее нужно было отыскать среди кучи отвратительных).

Я видела эту сцену перед собой. Мама, Перри, печенье, свечи. И я. Жила там.

«Ада!».

Голос мамы звал меня. Ее дух потянул меня за руку влево.

Мама в моем видении не знала этого, счастливо смотрела на детей, но я ощущала ее, как она ощущала меня.

«Ада, — снова закричала она. — Скорее».

«Где ты?».

Тишина.

«Где ты?» — повторила я, крича так, что в голове почти лопались сосуды.

«Ты знаешь, где», — прошептала она, и я поняла, что она не может сказать.

Не важно. Я знала.

Я открыла глаза и посмотрела на Джея, его лицо блестело, как пластик. Как кукла.

«Я знаю, где она, — сказала я, игнорируя перемену его лица. — Туннели метро. Где она умерла».

Он кивнул и ждал, когда я пойду. Он не знал, где она умерла. Его там не было.

Я должна была вести нас по аду.

Я глубоко вдохнула без воздуха, пошла к Эмпайр — стейт — билдинг, Джей следовал за мной.

* * *

Первое правило ада: не говори об аде.

Чем больше мозг пытался понять, где ты, тем больше он вытекал, как из дырявой кастрюли. А потом это случалось с сердцем, оно становилось похожим на жвачку. Бесполезное. А потом душу вытаскивали из твоего костного мозга.

Я пока этого не знала, но ощущала. Чувствовала ад, как голодное существо, что смотрело и ждало, когда я сдамся. Я знала это.

И я старалась не думать о том, где мы. Я шла по улицам, игнорируя все, что я видела и слышала.

Почти все.

Пока ад вызывал тревогу. Мы с Джеем быстро шли по Пятой авеню (густое вещество вместо воздуха мешало бежать, как невидимая рука), справа были мертвые сорняки Центрального парка, слева — темные и тихие здания. По моей спине будто бегали пауки, и мне казалось, что за мной следили из окон. Порой я видела, как резко задергивали штору на окне, а порой раздавался грохот двери. Но никого не было. Я вспомнила Шекспира: «Ад пуст — все бесы здесь». Но ад не был пустым. Эта иллюзия усыпляла бдительность, как кот, что лизал перед укусом.

Медленно появлялись крики. Сначала вдали, в улицах от тебя. Вскрики удивления. Они становились воплями ужаса, кого — то пытали снова и снова. И звук приближался.

А потом раздавался за тобой.

Резкий нечеловеческий крик тут же заставлял кровь остановиться, этот крик умолял, чтобы все прекратилось.

Я развернулась. Джей схватил меня за локоть, и я увидела мальчика в десяти футах от нас. Большие глаза, стрижка под горшок, старая кукла с треснувшей головой в руках, у таких кукол закатывались глаза, когда их двигали.