Я приваливаюсь плечом к двери и делаю глубокий вдох.

— Рори? — спрашивает Каллум, его голос приправлен тревогой.

— Обещаешь не судить меня строго, Кэл?

— Обещаю.

Я резко толкаю дверь, чертовски хорошо зная, что она не заперта, потому что в последний раз — восемь лет назад — так и было.

Мы входим в дом, который изнутри выглядит в тысячу раз хуже, чем раньше. Каллум с поджатыми губами расхаживает по коттеджу, созерцая старую обшарпанную мебель и разбросанные газеты, диски и виниловые пластинки. На диване валяются сборники стихов и свернутые рулоном мятые тетрадки, а кофейный столик и барная стойка завалены горой хлама, пыли и грязи.

Я в изумлении осматриваюсь, пытаясь разглядеть хоть один сантиметр пола, который бы не был покрыт чем-нибудь подозрительно липким.

Я поворачиваюсь в Каллуму и вижу, как дергается у него кадык, но сам он молчит.

— Извини, что сегодня тебе придется спать здесь. — Я покусываю нижнюю губу.

Это настоящая дыра. И дело не в том, что дом маленький и ветхий, а в том, что он грязный и замусоренный. Как будто здесь давно никто не живет. Каждый угол в комнате оплетает паутина. Несмотря на уличный холод, я все равно приоткрываю окно, чтобы выветрить затхлый запах от кучи оставленных гнить коробок еды.

— Все нормально. — Каллум пытается говорить спокойно и сдержанно, но я-то знаю, что он приплачивает уборщицам, чтобы те каждый день приходили в его пентхаус на Манхэттене и вычищали все до блеска. — Старомодно и мило. Самое главное, что есть крыша над головой. И те, кто рядом с тобой под этой крышей. Ты здесь. Большего мне и не надо.

Следующие двадцать минут мы изучаем дом. Начинаем с кухни, где находим источник тошнотворной вони — оставленный под раковиной мусорный пакет, над которым летает рой мух. Мне из принципа не хочется вычищать этот свинарник, но и подступающая рвота тоже не радует, поэтому пакет я выбрасываю.

Я иду по узкому коридору. В хозяйской спальне, где раньше, до того, как сюда въехала Кэтлин, спала мать Мала, стоит одна неприбранная двуспальная кровать. Подушки подозрительно грязно-желтого цвета, а одеяло давно пора постирать. Перехожу в ванную, которая тоже видала лучшие дни, а потом в бывшую комнату Мала и, полагаю, в гостевую комнату для нас. Здесь одна-единственная кровать и небольшой шкаф. Я поворачиваюсь к Каллуму, но он только ухмыляется:

— Чем меньше места, тем больше объятий. Не самое плохое воскресенье.

Мне стоило бы любить этого мужчину.

Стоило.

И сейчас я чертовски близка к этому иллюзорному чувству.

— Ты тут вообще ни при чем, — добавляет он. — И не смей извиняться.

Мы бредем по коридору в последнюю комнату, но она заперта. Наверное, это студия, о которой говорил Райнер. Тогда понятно, почему на двери засов, замок и табличка «Не входить».

Каллум сразу же переходит к делу и катит мой чемодан в нашу комнату, а я открываю ржавую дверь во двор, чтобы взглянуть на овец и коров.

Овец нет.

И коров тоже.

Здесь вообще… больше ничего нет.

Я делаю шаг вперед, и под ботинком что-то хрустит. Опускаю глаза и, нахмурившись, поднимаю сережку. Только одну. Наверное, это Кэтлин обронила. Сережка с розовым бриллиантом в форме капли. Похож на фальшивый — опять же, как и она сама. Может, у них туго с деньгами. Иначе непонятно, зачем Мал взял эту халтуру. Я поднимаю взгляд и смотрю на зеленые холмы.

За спиной шелестит голос:

— Взлом и проникновение в Ирландии противозаконны.

От неожиданности я подскакиваю и поворачиваюсь. Мал стоит на пороге, прислонившись к дверному косяку и засунув руки в передние карманы выбеленных джинсов. Ноги, обутые в ботинки, скрещены. Его красота секунд на пять застает меня врасплох, но я принимаю невозмутимый вид.

— Славная лачуга.

Оттолкнувшись от косяка, он спускается по двум ступенькам во двор и подходит ко мне.

— Захламил специально для тебя.

— И предположу, что Кэтлин с удовольствием подсобила. Лишь бы только я чувствовала себя незваным гостем.

Мал весело улыбается и повязывает на лбу красную бандану, как будто к чему-то готовится. Он опять напоминает мне прежнего Мала — неугомонного и ребячливого парня, перед которым невозможно было устоять.

— Кстати, где она? — оглядываюсь я.

Хочется уже поскорее пережить это моральное унижение при виде их вместе как пары и снова свободно дышать.

— В Дублине.

— И когда собирается почтить нас своим присутствием?

Мал присвистывает, а потом издает мрачный смешок. Ну разумеется, Кэтлин как никогда вовремя самоустранилась. Не понимаю, почему она затаилась. Моя сводная сестра из той породы женщин, что с гордостью, как на собачьей выставке, будет хвастаться своим чудесным мужем. Думаю, Мал не собирается отвечать на мой вопрос.