В девять проснулся сосед. Приподнял голову, протёр глаза, состроил удивленную физиономию, смачно зевнул, потом повернулся на другой бок и, пробурчав на мой счёт что-то нечленораздельное, вновь погрузился в сон.

Как же я его понимал!

В студенческом общежитии в воскресное утро не спят только полные отморозки. Вместо того, чтобы спокойно дрыхнуть как все, они шелестят страницами книг, возятся и бормочут под нос никому не нужные формулы, мешая всем остальным.

Чтобы не выглядеть идиотом, я отложил учебник и снова побрёл на улицу.

Декабрь в этом году странный. Уже вторую неделю температура держалась в районе нуля или немного выше. Вчерашний снег почти весь растаял, ночью слегка подморозило, но к утру под ногами стало опять слякотно, а с хмурых небес вновь что-то капало-сыпалось, то ли снег, то ли дождь. И ветер, будто задавшись целью напакостить всем двуногим, гнал в лицо мерзкую сырость.

Пока занимался «спортом», на непогоду внимания не обращал. Сейчас — ощущения совершенно иные. Зачем, спрашивается, выходил из тёплой уютной общаги? Развеяться захотелось? Решил отрешиться от дум? Ну что же, развеяться получилось, отрешиться — не очень.

Уже больше недели я не встречался с Жанной и даже не пробовал ей позвонить.

Почему? Фиг знает. Словно бы что-то сломалось внутри. Как будто пропала уверенность, что всё будет хорошо, мы поженимся и проживём ближайшие тридцать лет так же, как раньше, как это было до моего переноса.

Пока мы с ней виделись регулярно, у меня даже мысли не возникало, что может быть по-другому, но стоило на какое-то время остаться опять одному, стал вновь представлять себе, что было бы, если бы на её месте оказалась другая. Плюс Миша ещё подсуропил «избыточной» информацией, а после Иваныч с Петровичем, как сговорились…

Питер, Свердловск… Её не могло быть там, но я её всё же увидел. Зачем? Почему? Или это просто моё подсознание? Хочет чего-то запретного, чего нельзя позволять себе ни при каких обстоятельствах… Ну, разве что как исключение, форс-мажор, когда по-другому просто не получается…

Столовая сегодня открылась только в одиннадцать. Воскресный день, ничего не попишешь.

Ввалился туда замёрзший, продрогший, в расстроенных чувствах.

Кое-как отогревшись, пошёл наверх, в студенческий зал. Народу там было немного. Большинство таких же, как я, «страдальцев» остались внизу, в буфете и зале профессорско-преподавательского состава. В первом хорошо тем, кто спешит, а во втором очередь в выходные существенно меньше, чем в будни.

В столовой я завис на час с лишним. К раздаче подходил аж три раза. Не потому что очень хотелось есть, а потому что старался хоть как-то убить тянущееся, как смола, время.

Обратно в общагу пошёл, когда на меня уже начали косо посматривать местные работницы общепита: что это, мол, за фрукт, жрёт и жрёт, словно и не в себя.

До своей «восьмерки» брёл почти четверть часа, хотя обычно на этот путь уходило не больше пяти минут. Останавливался около стендов с газетами и объявлениями, читал, искал что-нибудь интересное, впитывал последние впечатления этой реальности. Ведь, как ни крути, уже через шесть часов всё это из моего настоящего просто исчезнет, оставшись лишь в памяти, да на отдельных случайно сохранившихся фотографиях…

В фойе общежития, задумавшись и на автомате показав пропуск, не сразу сообразил, что меня зовёт специально вышедшая из-за загородки вахтёрша:

— Эй! Фомин — это ты что ли?

— Что?.. А, да. Я.

— Ну, так куда бежишь, раз зовут? Тебе тут звонили, просили передать, чтобы обязательно перезвонил, как придёшь.

— Мне? Кто?

— Не знаю. Какая-то девушка. Номер, сказала, ты знаешь. Заканчивается на семьдесят три.

Секунд, наверное, пять я тупо смотрел на вахтёршу и только потом сумел выдавить из себя полагающееся в таких случаях:

— Спасибо. Я понял.

— Не за что, — пожала плечами дама, вернувшись на вахту…

На шестой этаж я поднимался по лестнице. Мог бы на лифте, но это было бы быстрее и легче, а мне хотелось наоборот, чтобы тяжелее и медленнее. Почему-то казалось: мозги при нагрузке работают лучше и, пока доберусь до комнаты, всё, что нужно, пойму и решу.

Ага, щас!

Так ничего до конца не решил и не понял.

Номеров, оканчивающихся на семьдесят три, я знал два. Первый принадлежал чете Кривошапкиных, второй мне вчера сообщил Иваныч.

Мог Паша настолько зашифроваться, чтобы попросить Римму позвонить мне в общагу, да так, чтобы друзья-чекисты его сразу не вычислили? Безусловно, мог. Вопрос: зачем? И почему так сложно? Почему нельзя было подождать понедельника и переговорить в институте?

Единственное объяснение: информация настолько важна, что её надо передать срочно и чтобы никто об этом не знал, даже свои.

Второй вопрос: что же такого важного мог узнать капитан Кривошапкин, чтобы так подставляться?

Самое худшее — это если Смирнов всё-таки доложил руководству о нашей встрече, и моё возвращение в будущее откладывается на неопределённый срок, а Паша об этом узнал и хочет предупредить. Типа, возьмут нас сегодня с Шурой с поличным, отберут ретранслятор, запрут в какой-нибудь сверхсекретной лаборатории и станут выпытывать тайны путешествий во времени…