На скорости примерно двадцать узлов ветер теребил их рубашки и жилеты, но не волосы, потому что бейсбольные кепки были туго натянуты, надвинуты на уши и почти скрывали их короткую стрижку. Отец сидел на корме, положив одну руку на дроссель подачи топлива и упираясь в борт другой рукой; он одновременно следил за водой, направлением лодки и за мальчиками. Он сбросил газ, повернул к берегу и стал искать среди кувшинок открытое место или достаточно большой просвет, чтобы они могли разобраться в своих червяках, блеснах и воблерах. Матт смотрел на них, когда они проплывали под его окном, оставляя слабый кильватерный след среди водорослей и кипарисовых пней. Когда они скрылись из виду, звук прекратился, а вода снова стала гладкой, Матт сидел на кровати и размышлял об их лицах. Его озадачивало не то, что он увидел, а скорее то, чего там не было. Ни страха, ни гнева.

Матт понимал, что лекарства всего лишь одурманивают его, утихомиривают хор голосов в его голове и притупляют боль, но они мало что могли поделать с основной проблемой. Даже в нынешнем состоянии Матт знал, что медицинские препараты не могут и не смогут навсегда заглушить голоса. Он всегда это знал. Для него это был лишь вопрос времени, поэтому он делал все, что мог сделать со своими новыми соседями. Он подходил к ограде, протягивал руку и старался подружиться с ними. Увы, они не были слишком добрыми соседями.

Как-то Гибби беседовал с ним и спросил:

– Вы считаете себя сумасшедшим?

– Разумеется, – без особых размышлений ответил Матт. – Возможно, это единственное, что удерживает меня от безумия.

Наверное, именно это замечание привлекло внимание Гибби и заставило его проявить особый интерес к случаю Мэттью Мэсона.

Начиная со средней школы ему ставили всевозможные диагнозы, от шизофрении до биполярного расстройства, от психопатии до маниакально-депрессивного расстройства и долговременной или хронической паранойи. Личность Матта одновременно соответствовала и не соответствовала всем этим диагнозам. Подобно приливам и отливам за его окном, его болезнь наступала и отступала в зависимости от того, какое воспоминание голоса вытаскивали из его запертого шкафа. И он, и Такер разбирались со своими воспоминаниями, только по-разному.

Вскоре Гибби узнал, что Матт не является обычным шизофренически ориентированным маниакально-депрессивным психопатом с тяжелым посттравматическим стрессом и набором обсессивно-компульсивных расстройств. Он обнаружил это после одного из бессонных периодов Матта, продолжавшегося восемь дней.

Матт бродил по коридорам в 4:00 утра и не ощущал разницы между днем и ночью. Он мог стать агрессивным, драчливым или даже проявить самоубийственные наклонности, но Гибби зорко следил за этим. На восьмой день он пытался вести разговор с восемью голосами одновременно, и каждый из голосов соперничал за эфирное время. На девятый день Матт указал на свою голову, изобразил жест «Ш-ш-ш!» губами и указательным пальцем, потом что-то написал на клочке бумаги и передал Гибби.

Я хочу, чтобы голоса ушли. Все до одного. До последнего.

Гибби прочитал записку, немного посидел и написал ответ.

Матт, я тоже этого хочу. И мы это сделаем, но прежде, чем мы отправим эти голоса туда, где им самое место, давай разберемся, какие голоса говорят правду, а какие лгут нам.

Матт прочитал записку. Ему понравилась эта идея, поэтому он огляделся вокруг и кивнул. Уже в течение семи лет они с Гибби отделяли лжецов от правдолюбцев. До сих пор они нашли только один голос, который не лгал им.

Примерно тридцать раз в день один из голосов говорил Матту, что у него грязные руки. Вскоре после прибытия Матта Гибби резко ограничил выдачу мыла, так как не мог отчитаться за его быстрое исчезновение. Некоторые сотрудники предполагали, что Матт ест мыло, они даже забирали антибактериальные бруски, которые он требовал, но камеры видеонаблюдения доказали, что это не так, поэтому Гибби смягчился.

Как и его руки, его комната находилась в безукоризненном состоянии. Рядом с его кроватью стояли галлоновые канистры с отбеливателем, нашатырным спиртом, моющим раствором для полов и жидкостью для мытья окон вместе с шестью коробками резиновых перчаток и четырнадцатью рулонами бумажных полотенец, – все это вместе составляло его двухнедельный запас. Опять-таки сначала Гибби не спешил оставлять запасы в комнате Матта, но, убедившись в том, что пациент не только не собирается готовить питательный коктейль, а использует средства по назначению, пошел ему навстречу. Несмотря на лучшие надежды Гибби, которыми он поделился с пациентом, эксцентричная привычка Матта не оказала воздействия на мужчину из соседней палаты, который в течение пяти лет регулярно заходил в комнату Матта и испражнялся в его мусорное ведро.

Как и в большинстве вещей, Матт чересчур усердствовал в очистных работах. Если в комнате находились какие-то окрашенные металлические поверхности, то, скорее всего, теперь они были свободны от краски. Гибби сомневался, было ли это классической одержимостью или обычной потребностью чем-то занять свой ум и руки. После 188 галлонов чистящего раствора он стер всю краску, финишную отделку и любые пятна в своей палате. Если его или чья-то еще рука прикасалась или могла прикоснуться к любой поверхности, это место подлежало очистке. В среднем он проводил больше времени за уборкой, чем за любым другим занятием. Когда он прикасался к чему-то, это следовало очистить, – и не только это место, но и все, что его окружало. После этого работа не заканчивалась, так как теперь ему предстояло очистить все, чем он пользовался для очистки. И так далее. Порочный цикл заходил настолько далеко, что он надевал новую пару резиновых перчаток, чтобы очистить предыдущие перчатки, прежде чем они отправлялись в мусорное ведро. Он использовал так много бумажных полотенец и резиновых перчаток, что в конце концов уборщики купили ему личный мусорный бак на 55 галлонов и выдали коробку крупногабаритных пластиковых мешков.

Этот цикл отнимал много времени, но не был таким жестоким и всепоглощающим, как внутренние петли восприятия, надежнее удерживавшие его в плену, чем стены его комнаты. Они были парализующими, и по сравнению с ними стены комнаты давали ему больше свободы, чем весь Млечный Путь. Иногда он застревал на каком-то вопросе, на мысли или идее, и проходило восемь дней, прежде чем у него появлялась другая мысль. Гибби не представлял, было ли это физиологическим состоянием или средством, отвлекавшим разум Матта от его прошлого. Но какую разницу это имело в общем положении вещей?