В такие периоды Матт мало ел и совсем не спал. В конце концов он падал от изнеможения, а когда приходил в себя, то мысль уходила, и он заказывал жареных креветок, сырный гриттер [9] , французские чипсы и сладкий чай из заведения Кларка, который Гибби лично доставлял ему. Такова была жизнь Матта, и, насколько можно было предвидеть, она будет такой в течение неопределенного времени.

Единственные петли восприятия, не парализующие его сознание, были связаны с конкретными задачами. К примеру, он мог разобрать автомобильный двигатель, карбюратор, дверной замок, велосипед, компьютер, дробовик, генератор, компрессор или ветряную турбину – все, что состояло из неведомого множества частей, соединенных логичным образом для изготовления совершенной системы, которая в собранном виде могла что-то делать. Дайте ему еще час, день или неделю, и он вернет все на свое место, и вещь будет выполнять ровно такую же функцию.

Сначала Гибби обнаружил этот талант при работе с будильником. Матт припозднился на свой еженедельный осмотр, поэтому Гибби пошел проверить, в чем дело. Он нашел Матта на полу в обществе будильника, разобранного на сотни нераспознаваемых фрагментов, разложенных вокруг него на полу. Осознав утрату будильника стоимостью в восемь долларов, Гибби попятился и молча вышел из комнаты. Матту ничего не угрожало, он занимался стимулирующей умозрительной работой, поэтому Гибби решил зайти к нему через несколько часов. Когда наступил вечер, Гибби вернулся в палату Матта и обнаружил его спящим на кровати, а будильник – на своем месте на прикроватном столике, где он тикал, показывал нужное время и был установлен на звонок через полчаса, что и произошло. С тех пор Матт стал «мистером ремонтником» в «Спиральных дубах». Двери, компьютеры, освещение, двигатели, автомобили – все, что не работало, но должно было заработать.

Скрупулезные подробности не были скрупулезными для Матта. Они были частями головоломки. Однажды во второй половине дня Матт застал Гибби за разбором его рыболовных наживок. Он пододвинул стул, и Гибби показал ему наживку, купленную в дорогом магазине под названием «Соленое перо», которым владели два хороших парня, продававшие хорошее снаряжение, дававшие хорошую информацию и выставлявшие высокие ценники. Гибби приобрел «Колмер», особую мушку для ловли красного окуня на травянистых отмелях вокруг реки Сент-Джонс. Он сидел за столом и пытался скопировать ее, но у него никак не получалось. Матт выглядел заинтересованным, поэтому Гибби молча уступил ему свое место и пошел по коридору проверять состояние пациентов. Он вернулся через полчаса и обнаружил, что Матт заканчивает пятнадцатую мушку. На столе перед ним лежала книга Гибби о прикреплении наживок, и Матт копировал картинки. В следующие месяцы Матт изготавливал все мушки для Гибби. А Гибби стал возвращаться с уловом.

Помимо двигателей, часов и рыболовных мушек, самым замечательным был талант Матта в обращении со струнными музыкальными инструментами. Хотя игра на этих инструментах не интересовала его, он мог в совершенстве настраивать их. Скрипка, арфа, гитара, банджо – все, что имело струны. Иногда это продолжалось часами, но в итоге он настраивал каждую струну лучше, чем с любым камертоном.

Матт услышал жужжание, прежде чем увидел муху. Его взгляд сосредоточился на звуке, глаза зарегистрировали моментальный пролет, а лоб наморщился, когда он увидел, как муха летает вокруг его яблочного мусса. Это было нехорошо. Мухи – переносчики микробов. Наверное, сегодня будет неправильно пренебрегать яблочным муссом. Он просто выльет чашку, промоет ее и покончит с этим… но он знал, что не может этого сделать. Потому что через час и двадцать две минуты Викки в своих блестящих чулках, юбке чуть выше колена, кашемировом свитере и с ароматом розовых духов «Тропикана» войдет в комнату и спросит, покушал ли он. В свои тридцать три года Матт никогда не был с Викки – или с любой другой женщиной, – и его нежные чувства к звуку чулок, трущихся друг о друга, были далеки от похоти или сексуальности. Но звук приближавшейся женщины неотвратимо пробуждал воспоминание, за которым угрожало просочиться все остальное, задушенное мощными лианами, оплетавшими его сердце. Шелест нейлона о нейлон возвращал к жизни представление о маленьких, но сильных руках, о близости к мягкой и теплой груди, о вытертых слезах и шепотках на ухо. Иногда он лежал рядом с дверью своей спальни, приложив ухо к трещинке в полу, словно солдат армии конфедератов на железнодорожных рельсах, и слушал, пока она совершала обход пациентов.

Через двадцать пять пар резиновых перчаток, четыре рулона бумажных полотенец, галлона отбеливателя и моющей жидкости для окон звук ее шагов в коридоре наконец приблизился к его двери. Каблуки женских туфель, щелкавшие по стерильному кафелю, и тихий шелест нейлона, трущегося о нейлон.

Викки вошла в палату.

– Матт?

Матт высунул голову из ванной, где он отчищал подоконник.

– Увидел очередную муху? – спросила она. Матт кивнул. Она обвела взглядом комнату и остановилась на чашке с яблочным муссом. – Ты не завтракал, – она немного повысила голос, и Матт снова кивнул.

Тогда она подняла чашку.

– Дорогой, ты себя нормально чувствуешь?

Еще один кивок. Ее тон был в равной мере материнским и дружеским. Как будто у старшей сестры, которая вернулась домой из колледжа.

– Хочешь, я принесу тебе что-то другое? – участливо спросила она, вертя ложку в руке и наклонив голову.

Отлично, подумал он. Теперь придется мыть еще и ложку. Ну ладно. Но ему понравилось, когда она назвала его «дорогим».

Так или иначе, он не хотел иметь ничего общего с этим яблочным муссом. Он покачал головой, продолжая скрести подоконник.

– Хорошо. – Она положила ложку. – Какой десерт ты хотел бы получить к обеду? – Его реакция удивила ее. – Что-нибудь особенное?

Возможно, ему не следовало есть это. Возможно, он ошибался. Возможно, лекарство находилось не в яблочном муссе. Но если нет, то где? А если он уже принял его?

– Матт, – прошептала она. – что ты хочешь получить на десерт, милый?

Ее второе любимое слово. Милый. Он сосредоточился на ее мягких темно-красных губах, на слабой напряженности в уголках рта, на долгом и-и в слове милый, и на легких тенях, залегших под ее выступающими скулами. Она приподняла брови, как будто желая поделиться секретом, который останется строго между ними, и спросила:

– Может быть, я съезжу в «Трюфель»?

Теперь она предложила ему жирную мясную кость. «Трюфель» был десертным баром, расположенным в нескольких милях от клиники, где кусок торта стоил восемь долларов и обычно мог насытить четверых людей. Мэтт кивнул.

– Шоколадное суфле с малиновой подливкой.

– Хорошо, милый, – с улыбкой сказала Викки и повернулась, собираясь уйти. – Встретимся через час в комнате для игр?

Он кивнул и посмотрел на шахматную доску. Викки была единственной, кто могла хотя бы соперничать с ним. Хотя, откровенно говоря, это почти не имело отношения к ее шахматному мастерству. Обычно Матт мог поставить ей мат в шесть ходов, но он часто затягивал игру до десяти или двенадцати, иногда даже до пятнадцати ходов. С каждым следующим ходом она постукивала ногтями по зубам и начинала нервно покачивать ногами, неосознанно потирая коленями и лодыжками. Хотя ее взгляд был сосредоточен на доске, она прислушивалась к происходившему под столом.