— Давно хочу твой рот, красивая моя.

Ну конечно. Что еще-то? Блин, я так его хочу, что согласна и на минет, хотя раньше в основном пыталась придушить Маринку подушкой, если она начала мне читать лекции по сексуальному воспитанию. И про то, что «все мужики этого хотят».

Если Вадим Несторович привык к чему-то виртуозному — ему придется потерпеть. Я даже на бананах сроду не тренировалась. Тяжела доля приличной девочки.

Хотя…

Где тут приличная девочка? Я-то?

Вот эта вот я, что тянется лицом к вздыбленному мужскому члену? Ой, да конечно. Пусть не смело, но тянусь же! Никакая не приличная. Маленькая шлюшка, как и говорил отец, как и говорил Баринов.

Вот я готова быть такой только для Вадима. Открытие сегодняшнего утра. Лишь бы он хотел только меня. Никто другой такого не стоит.

Просто потому что…

Хочу его. Охренительного его, да. Хочу и этот его член. И если Дягилев хочет трахнуть меня в рот — пусть трахает.

А мне…

Мне нравится его вкус. Мне нравится его рука на моем затылке, задающая темп моему движению. Мне нравится сидеть голышом у его ног и удовлетворять его так, как он хочет. До того нравится, что я продолжаю течь как сучка. Хоть полотенце подкладывай.

Хочу ли я, чтобы хоть вот это делала другая? Ага, сейчас, пускай прикроет свои наглые губешки. Это — моя одержимость, мой хозяин, мой член, в конце концов. И только в мой рот он будет кончать… Даже ценой этих нескольких секунд, когда он вдалбливается в меня слишком глубоко, до рвотного рефлекса, до звона в ушах, до слез, хлынувших из глаз.

Дягилев — беззвучная сволочь. Кончает мне в рот, не издав ни звука. Кажется, даже дыхание не изменилось. А как хотелось ощутить его кайф, на самом деле. Хотя… Вот он его кайф, на моем языке — вязкий, солоноватый. Наслаждайся, Соня, и глотай. Вкус непривычный. Какая жалость, что, скорей всего, привыкнуть к нему у меня не получится.

Ведь даже этот раз может стать нашим последним.

Хочу его по-прежнему. Еще сильнее, еще темнее. Поднимаю голодные глаза, смотрю в глаза Вадима, ощущаю, как испаряется между нами воздух. Дышать? Я не хочу дышать, я хочу, чтобы вот он меня трахнул.

— На кровать, живо. — Это уже даже не приказ, это рык. Зверский. Да, неужели?

Дальше — никаких слов. Одни только рваные движения, после которых я стою на кровати на коленях, уткнув лицо в сложенные на покрывале ладони. Хорошо, что не видно моего лица. Я бы со стыда сгорела к чертовой матери! А так…

В чем проблема, да? Вроде же решила, что для него можно все?

Все. Да. Не отказываюсь от своих слов.

Но проблема все-таки есть.

Проблема в той фиговине, которая до того лежала на тумбочке у кровати.

Проблема в скользких, явно испачканных в чем-то, пальцах Вадима, которые сейчас вовсю обрабатывают… Последнее место, куда он меня еще не трахал, ага.

Черт. Черт-черт-черт. Маски нет. А вот заячий хвост мне вот-вот выдадут. Розовый. На анальной пробке, мать его.

Всхлипываю.

— Расслабься, зайка, — шепчет это беспощадное чудовище.

Расслабиться.

Хорошее пожелание.

Но эти ощущения от пальцев — там, они безумно сложные. И приятные, и болезненно разом. И от этого — одно только возбужденное и жалобное хныканье.

Неа, мне не дают остыть.

У хозяина две руки, и если одной он готовит плацдарм для хвоста — пальцы второй толкаются внутрь меня более привычным образом. И сдохнуть можно, как я уже хочу член. Кажется, кончу от одного только толчка.

— Ну, возьми меня, возьми, умоляю.

— Вот как отказать такой сладкой зайке? — насмешливо тянет он, и его безжалостные скользкие пальцы исчезают, а их место занимает прохладный металл.

И вот тут все, умри прямо сейчас, зайка по имени Соня. От стыда и вот этого вот всего. Сумбурного. До звезд перед глазами. А он еще и проталкивает пробку внутрь, все глубже и глубже, хотя кажется, что дальше уже и некуда. Чувство заполненности все сильнее.

Прикусываю пальцы.

— Попку ближе двинь. — Если бы дьявол умел мурлыкать — он делал бы это именно так. Вкрадчиво, хищно и ужасно возбуждающе.

— Все как ты хочешь, хозяин… — откликается моя душа. Вслух не могу уже, простите.

А дальше — дальше окончательная смерть. Смерть от того, что раньше я как-то существовала отдельно от него, потому что каждое его движение в меня — короткое замыкание на все двести двадцать.

Все ожидание, все терпение — все возвращается мне сторицей. Резкими ударами слепящего грязного удовольствия.

С пробкой хуже. С пробкой жестче. С пробкой острее. Я чувствую каждый нюанс ритмичных движений члена внутри меня. Я в буквальном смысле ощущаю, как меня натягивают — и подыхаю от каждого нового толчка. Скулеж, всхлипы — этого всего становится больше, и они уже гораздо громче. И вот сейчас я ору точно как в порнухе. Готова поклясться.