Отец морщится, то ли от "хрена", то ли от упоминания Маринки.

— Ты хоть понимаешь, сколько всего с тобой могло случиться? — тихо произносит он.

О да, я понимаю. Но в общем и целом, ничего хуже группового изнасилования, наверное. Хуже только было бы, если бы убили. Так что был выбор между одним обещанным однозначным изнасилованием и другим — которое могло и не случиться. Моя монета упала на ребро — меня нашел Дягилев.

Даже думать о Вадиме под взглядом отца стыдно, неловко и неудобно. И я краснею, почему-то, хотя — папа же не в курсе, о чем я думаю, так чего мне париться-то?

— Ну хоть за что-то тебе стыдно, — отец чуть щурится. Ой, не так он меня понял, ой, не так.

Знаете, мне, наверное, тоже не помешали бы извинения. Но, разумеется, никакой речи о них не заходит.

Папа не из тех людей, кто признает свои ошибки. Либо ты принимаешь его таким, какой он есть, либо нет — не принимаешь. В этом плане он тут совершил большой шаг в мою сторону, вообще хоть как-то очертив, что он за меня переживал. Не так уж много, на самом деле. Мне не хватает. Но это не важно, не буду же я приставать к нему сейчас с утюгом: “Извинись передо мной, папа, немедленно”. Вот это точно та нервная нагрузка, которая папе сейчас ни к чему.

Черт, вот почему я не могу быть той самой поганой дочерью, которая может просто взять и исчезнуть, потеряв с семьей все контакты.

— Позови, пожалуйста, Лизу, София, — негромко произносит отец.

Вот и поговорили. К чему пришли? Ни к чему не пришли.

Вернулись к тому, что даже со своей содержанкой ему есть о чем поговорить, а со мной только о чем помолчать.

Ладно, значит, я могу хоть пройтись по дому и забрать остатки своих документов, а там…

Думаю все это, старательно оттесняя на задний план все мысли о том, что будет, если я вернусь к Маринке. Долго, конечно, так продолжаться не может. Мне придется найти какое-то другое жилье. Общежитие в универе посреди года не дают, а на стипендию квартиру не снять, придется искать работу… Значит, трудовую и санкнижку все-таки надо прихватить.

Нет, никакой мысли нельзя допускать о том, чтобы снова связаться с Вадимом. Я не могу. Не имею права по-прежнему. Ну, была у на с ним одна ночь и что дальше? Ничего из этого не вытекает, кроме моего личного безумия.

Но устраивать отцу нервную встряску такого рода я не могу. А когда он выпишется — скрываться от него станет еще сложнее. Но… Может быть, хоть пару встреч… Если Вадим захочет…

Когда я сжимаю пальцы на ручке двери, меня догоняет невеселый голос отца.

— Возвращайся домой, София. Хватит маяться ерундой.

Замираю, стискивая в кулаке чертову ручку.

— Я не собираюсь возвращаться к Баринову, папа, — тихо произношу я. — Поэтому, лучше я как-нибудь сама.

— Лучше ты вернешься домой, и я не буду дергаться на тему того, где ты и все ли с тобой в порядке, — обрывает меня отец. — Возвращайся домой, София. И давай завяжем наш конфликт на этом.

Завязать…

Завязать не так уж и просто на самом деле, претензий не так уж много, но они ого-го какие большие. Но… Я же знаю, что большего шага к примирению папа не сделает. Только этот.

— Хорошо, папа, я вернусь, — после короткой паузы произношу я. — Только ни о каком возвращении к Баринову ты речь заводить не будешь.

— Я понял твое условие, Соня, — ровно откликается папа. А вот это уже уступка!

Эльза в палате отца задерживается почти на полчаса. Я не слышу, о чем они говорят, — у отца нету привычки повышать голос, и сама Эльза не орет во все горло. И вообще от неё не слышно ни звука.

Выходит она с красными от слез глазами и вполне очевидно растрепанная, но с едва заметной улыбкой на губах.

Честно говоря, я не хочу спрашивать. Совершенно не хочу. Потому что есть у меня ощущение, что за волосы-то её действительно оттаскали… Эти высокие Тематические отношения. Не все о своем отце я хотела знать, это точно.

И… Слегка страшновато даже, потому что… Вадим тоже так делает?

Впрочем, я об этом уже не узнаю.

Требование отца вернуться под родную крышу ставит крест на надежде увидеться с Вадимом хотя бы еще раз. И хоть умри от тоски, но с этим приходится свыкнуться.

Так думаю я до того, как уже в отцовском доме, в своей спальне, под подушкой своей кровати я нахожу белую маску, в которой я была на вечере с Вадимом.

И записку: “Завтра выходи на пробежку в то же время”.

И…

Вот как он вообще это провернул?

Честно говоря, я тону в нем как в зыбучих песках.

Нет никакой рефлексии, я не бегаю весь вечер, заламывая руки и сомневаясь, стоит ли мне решаться на этот безумный шаг.