Я услышала, как недовольно заговорила женщина, потом хлопнула дверь, раздались быстрые шаги, и вот уже Боннар стоит, перегнувшись через перила, и машет рукой, приглашая меня зайти.

Я переступила порог его святая святых с опаской. Конечно, я рисковала, заявившись к нему одна, без сопровождения. Но глупая кукла сидела на прежнем месте, и я сразу ринулась к ней, позабыв обо всех опасностях.

– Хочешь забрать Рози? – сразу догадался художник. – Что ж, твое право. Но мне будет одиноко без нее.

– Вы переживете, - сказала я, хватая куклу.

Мне сразу стало ясно, что я не ошиблась – эта «Рози» была гораздо тяжелее своего кавалера.

– Значит, больше мы не увидимся, - Боннар взял со стола кривую трубку. – Мне правда жаль. Сколько еще прекрасных картин я смог бы написать с тобой…

– Боюсь, у нас разные представления о прекрасном, - отрезала я, кивком указав на «Древо жизни», опять скромно прикрытое тканью. – Всего доброго, месье.

– Ты не права, - сказал он мне вслед, - это – искусство. Пройдет сто, двести лет, тебя уже не будет, а мужчины будут смотреть на мою картину и по-прежнему желать тебя. Ты будешь жить в вечности. Хотя… никто из них не будет знать, какое у тебя яркое и деликатное нутро… Такое не передашь кистью… [3]

Уже стоя на пороге, я оглянулась, посмотрев на Боннара с жалостью:

– Вы ошибаетесь, это не искусство, месье Боннар. Искусство – то, что переживет века. То, что будет удивлять людей и через сто, и через двести, и через тысячу лет. Что удивительного в вашем «Древе жизни»? Женское лоно всегда останется женским лоном, ничего нового вы миру не поведали, о том, откуда появляется жизнь, знали задолго до вас. Только древние обожествляли эту тайную красоту, сравнивая женское лоно с розой, и поэтому роза стала символом тайны. Вспомните, как говорили римляне – «sub rosa», под розой, в тени тайны… А вы сорвали с этой тайны все покровы, сразу обесценив ее, превратив из великого таинства природы в вульгарную потеху на радость сладострастным развратникам.

Было немного забавно видеть, как менялось лицо месье Боннара во время моей маленькой речи. Сначала он смотрел недоуменно-насмешливо, потом озадаченно, а потом нахмурился.

– Мне жаль вас, - закончила я, прижимая к груди куклу. – Жаль, что вы растрачиваете свой талант на вульгарные картинки, хотя могли бы создать настоящий шедевр. Тот, который переживет века, как белые скалы Па-де-Кале. Мне жаль вас, искренне жаль. Прощайте.

Он опомнился, когда я уже была на середине лестницы, и выскочил следом за мной.

– Розалин! – крикнул он.

Я не замедлила шага, лишь оглянулась через плечо.

Художник стоял, вцепившись в перила, и лихорадочно запахивал халат, потому что пояс развязался.

– Ты… точно Розалин? – произнес Боннар тише, но я уже выбежала за дверь.

Запрыгнув в экипаж, я приказала ехать на Принцесс-стрит, а сама принялась внимательно разглядывать куклу. Так и есть! На спинке торговки был шов – нитками внахлест! Я достала из сумочки перочинный ножик и в два счета распотрошила несчастную торговку. Пальцы мои нащупали в вате, которыми было набито тельце куклы, бархатный мешочек, туго перетянутый шнурком. Я разрезала и его, и трясущимся руками высыпала на колени несколько тяжелых камешков – черных, полупрозрачных. Один из них был больше остальных – около дюйма в диаметре. Я осторожно взяла его, подняв против солнечного света, и он вспыхнул разноцветными искрами.

Роза Шахерезады…

– Извините! Маршрут меняется! К Пале-Рояль, пожалуйста! – крикнула я извозчику, торопливо засовывая камешки обратно в мешочек.

Попасть к принцу я смогла только через два часа, смирно просидев в приемной в ожидании аудиенции. Чопорный слуга в ливрее, наконец-то, пришел за мной и попросил (а по тону – приказал) следовать за ним, его высочество принц Франц-Иосиф согласен встретиться со мной.

Я опять шла великолепными коридорами императорского дворца, но сейчас меня ничуть не заботило его великолепие.

Принц принял меня в кабинете – злой, бледный, с опухшей правой щекой. Он даже не потрудился встать, когда я зашла, так и остался сидеть в кресле, за массивным столом из красного дерева.

– Зачем пришла? – спросил принц грубо.

Вместо ответа я подошла к столу и высыпала из мешочка черные камешки. Принц тут же схватил самый большой и посмотрел против света, а потом злорадно засмеялся:

– Когда запахло жареным, сразу прибежала? Ну вот, а то ломалась – не я, не я.

– Это и в самом деле не я взяла камни, - ответила я, стараясь сохранять спокойствие. – Но я догадалась, ваше высочество, где они могут быть.

– Ну, конечно, - пробормотал он, увлеченный созерцанием радужной россыпи искр от граней черного камня.

– Вы получили камни, - продолжала я, - и прошу вас позабыть обо мне и не обвинять моего мужа. Вы ведь прекрасно знаете, что вина в том, что случилось на императорском приме - полностью на вас.

Принц достал из стола бархатный футляр, раскрыл его и методично рассовал в «гнезда» все камни. «Роза Шахерезады» располагалась в середине, и он еще раз полюбовался, как играет свет на поверхности камня, а потом со стуком захлопнул крышку и убрал футляр поглубже в стол.