— Война закончилась и Наемники ушли!

— Ага. Хочешь знать, что было, если бы правительство не было связано по рукам и ногам?

— Нет.

— А я скажу. Они бы подавили бунт, устранив ведущих заговорщиков и их боевиков. Погибло бы тысяч десять людей. По большей части — плохих. А не почти полмиллиона.

— Никто не знает, как было бы на самом деле.

— А историю с Нарвой смотрел?

Сергей вспылил:

— Кроме Нарвы и Панидики тысячи примеров! Тускад, Вега-7, Ладога, Наемники постоянно отражают военную агрессию на Периметре!

— А я не говорю, что Наемники это плохо. Все зависит от конкретного Наемника. Ты — хороший Наемник. Мой сын. И я хочу, чтобы ты занял мое место, когда я… уйду.

— Я Наемник, отец. У меня не может быть другой службы, кроме исполнения обязанностей.

Ва достал из кармана голокристалл:

— Вот… Посмотри, когда будешь один. И подумай о том, как обязанности и необходимость принимают самые разные формы, — он положил его в руку сына. — Я не требую от тебя ответа немедленно. Но уверен, что ты мне его рано или поздно дашь.

Сергей сжал голокристал и крикнул в спину уходящему Ва:

— Я уже ответил! — но тот только помотал головой.

* * *

Иногда лучше молчать, чем говорить. Пэй осознала это где-то годам к пятнадцати, но практически сразу мастерски овладела этим приемом. Для маскировки она использовала новое увлечение — голографирование. Чем-то оно было похоже на работу скульпторов, но руки все время были в чистоте.

У Пэй не возникало никаких проблем с творческим признанием: она поочередно выиграла конкурсы голограферов в городе, округе, планете, а потом и в Союзе, став самым молодым его победителем. Они с Лян, ставшей Королевой Красоты Союза Трех Планет в свои девятнадцать, даже шутили насчет того, что брат, похоже, пользуется на Калонике наработанной схемой получения лучших оценок.

Признание, однако, не отбило желания молча ваять, делая вид, что полностью погружена в работу, одновременно прислушиваясь ко всему, что творится вокруг. А творилось много всего. И странного, и страшного, и занимательного.

Например, Мэй Ван, по которой раньше сох братец, спала с отцом. Пэй это не смущало — ни мать, ни официальные любовницы не мешали Верховному лидеру периодически пользоваться другими женщинами так, как он сам этого желает. Это была данность, просто как кто-то дышит, так же он имеет право получать все, что желает. Пэй считала это очень удобным для себя: ее все знали, уважали, любили, осыпали знаками внимания. Она понимала, что это не лично ей, а из-за уважения и почитания Верховного лидера, но ей было все равно.

А мама стала проводить много времени с генералом Лю. Они говорили какими-то многозначительными фразами, вырванными из контекста. Пэй пыталась разгадать их шифр, но не получалось.

Иногда ей удавалось подслушать, как отец отдавал приказы. Порой, это было страшно. Самый первый раз Пэй не поверила, когда голос отца с ледяной интонацией произнес:

— Каждого десятого рабочего аннигилировать. Всех бригадиров расстрелять. Прораба повесить на Площади Назидания…

Она убежала в свою комнату и прокляла тот день, когда начала заниматься голографированием. А через пару дней снова села за голостол и принялась рисовать.

Победу на конкурсе она одержала с той работой, которая занимала все ее мысли. Это был подробнейший портрет отца, с выражением произносящего яркую и зажигательную речь на открытии нового цеха космоверфи. Того самого, за срыв сроков строительства которого были аннигированы рабочие.

Голография отца могла произносить и другие слова. И с другой интонацией. С ужасным смыслом, но уверенно и буднично. Аннигилировать каждого седьмого полицейского. Расстрелять перед строем командиров взводов. Забить плетьми до смерти командира роты. Определить всех разносящих инакомыслие и аннигилировать.

Постепенно Пэй стало казаться, что это просто необходимость. Чтобы удерживать власть над тремя планетами и не на такое пойдешь. И Мэй была не единственной, кто за лишний час жизни был готов делать что угодно и как угодно. Впрочем, встречались и другие.

Однажды Пэй была потрясена сценой, которая разыгралась в соседней комнате, хотя и слышала только голоса.

Командный голос отца приказал:

— На колени.

— Встань на колени, я сказал.

— Ты меня слышишь? Я приказываю тебе встать на колени. Или будет хуже.

Второй голос ей был не знаком, но он принадлежал молодой девушке, служанке:

— Я всего лишь пролила воду на пол. Я принесли извинения и все вытерла, еще до вашего прихода, Верховный лидер.

Это был необычный голос. Он не дрожал от подобострастия, не срывался на слезы. Он был глухим и равнодушным.

— Генерал… — сказал отец.

Пэй вся превратилась в слух, даже работать перестала. Ей показалось, что был какой-то шорох. Молчание затягивалось, она решила, что буря прошла и отец ушел, и вернулась к голографии… А спустя три минуты двое солдат из охраны отца пронесли мимо нее тело девушки.