Я кладу ладонь на шею, закрываю глаза и снова проживаю этот дикий момент. «Ты-ы-ы-ы!!!» - орет пациентка Ангеста, бросаясь на меня и вцепляясь тощими пальцами в горло. Я неуклюже падаю на спину, а сильные руки санитара пытаются оторвать ее от меня. Эхом звенит крик Ингрид. Что-то бормочет доктор – кажется, в его руках появляется шприц. Пока Стен заламывает Карин, врач втыкает иглу в ее кожу – грубо, с размаху, и сразу давит на поршень.

Даже обмякая в их стальной хватке, моя мать продолжает сверлить меня диким взглядом и кривить обветренные губы. В ее темных глазах совершеннейший хаос, и ни одной здравой мысли. Ее подсознание рассыпано на тысячи кусков, а от воспоминаний осталась лишь бесполезная кучка пепла – такая же, как в моей душе сейчас.

Я ощущаю, как горячие слезы скатываются по моим щекам и тонут в подушке. Мне хочется кричать. Но не произношу ни звука. Мое сердце разбито, а его осколки разнесены горным ветром. Все, что я слышу – это ее крик. Я тону в нем, точно в грязном болоте. Снова и снова, снова и снова.

Не знаю, сколько мне удается поспать, и удается ли вообще, но когда тетя стучит в дверь, за окном уже рассвело.

– Нея, ты опоздаешь в школу!

Я гляжу в потолок, словно через мутное стекло.

– Нея!

Понимаю, что на тумбочке трезвонит будильник, установленный на телефоне. Все мое тело ломит, мышцы гудят. Я делаю усилие, тянусь и выключаю сигнал. Мельком отмечаю, что на экране куча уведомлений о пропущенных и сообщениях.

– Нея! – Ингрид колотит в дверь.

– Я никуда не пойду. – Отвечаю, безучастно уставившись в потолок.

– Открой дверь! Пожалуйста!

Вынув из волос ленту, я обвязываю ее вокруг талии. Поиски сил на подъем отнимают у меня еще пару минут. Поднимаюсь, плетусь к двери, поворачиваю задвижку.

– Все хорошо? – Врывается в комнату тетя. – Черт! – Восклицает она, положив мне ладонь на лоб. – Да у тебя жар!

Мне все равно.

Я снимаю брюки, ложусь обратно в кровать, накрываюсь одеялом и подтягиваю ноги к животу.

– Я позвоню в гимназию. – Говорит Ингрид.

Плевать.

Закрываю глаза, ощущаю озноб.

Мне холодно и горячо одновременно. Я плыву.

– Вот, прими жаропонижающее. Слышишь?

Послушно приподнимаюсь, открываю рот, проглатываю таблетку, запиваю водой.

Падаю на подушку.

Перед глазами пляшут картинки из книги про путешествия Нильса с дикими гусями, безумные глаза Карин, а в ушах гудят обрывки саамских песнопений и зловещее хихиканье матери.

Хватит. Хватит! Хвати-и-и-т!

Я открываю глаза, когда на улице уже смеркается. В воздухе стоит аромат жженых трав и свечного воска. Рядом с кроватью – стул. На нем пяльцы с льняной тканью, покрытой вышивкой. Рисунок не закончен: от завитушек одного из цветков тянется красная нить с иглой. Значит, Ингрид вышивала, охраняя мой покой.

Я приподнимаюсь и вижу стакан воды на тумбочке. Жадно припадаю к нему губами и пью. У воды привкус мяты, лимона и имбиря. Опустошив стакан, ставлю его обратно и слышу голоса, доносящиеся снизу.

– Нет, Микке, сегодня не получится, у нее температура.

– Что-то серьезное?

– Продуло в машине, наверное.

Я укрываюсь одеялом, несмотря на то, что вспотела, и кофта моя стала влажной от пота.

– Она не отвечает на звонки.

– По этой же причине. Из-за жара она проспала весь день.

– Передайте ей, пусть выздоравливает.

– Конечно.

– Я буду ждать ее звонка.

– Передам.

Щелкает дверной замок, слышатся шаги Ингрид.

– Это был Микке? – Спрашиваю я, когда она входит.

– Ты проснулась. – Улыбается она. Подходит, садится на стул и кладет ладонь на мой лоб. – Жар спал, это отлично. Я подумала, ты просто перенервничала, и не стала вызывать врача.

– Уже все нормально. – Говорю я.

Кроме того, что весь мой мир теперь – черная дыра.

– Да, это был Микке. Справился о твоем здоровье.

– Хорошо. – Закрываю глаза.

Ингрид молчит.

– Ты провела здесь весь день? – Спрашиваю я.

– Да.

– Тогда иди, отдохни. Теперь со мной все будет в порядке.

– Уверена?

– Ага.

– Может… - она вздыхает. – Может, будешь бульон?

– Завтра.

– Ладно.

Слышу, как тетя встает и идет к двери. Открываю глаза.

– А кем была твоя мама? – Зачем-то интересуюсь я.

Ингрид останавливается в двери и, обернувшись, печально улыбается.