Закутываюсь в лежащий на диване пушистый терракотовый плед, забираюсь на подоконник с ногами и хлещу терпкую рубиновую жидкость прямо из горла. И плевать мне на потрясающий букет из спелой черешни, чернослива, пряного трубочного табака и специй, главное, чтобы ужас, сковавший ледяной коркой все органы, отступил.

Вливая в себя глоток за глотком, я надеюсь напиться, притупить слишком яркие страхи и мышкой пробраться в спальню. Чтобы там свернуться клубком на огромной кровати и уснуть под мерное дыхание собственного мужа.

Мечты — которым уже в следующую секунду суждено обратиться в прах от звонкого сигнала, оповещающего о новом сообщении.

Игнат: я стою под твоими окнами. Спускайся.

Лиля: бегу и падаю. Лечу и расшибаюсь.

Игнат: спустись!

Лиля: езжай домой, Игнат.

Игнат: если ты сейчас не выйдешь, я напишу на асфальте, что Варя — моя дочь.

Очередная воздушная яма. Повышенная турбулентность. Крутое пике.

Рядом с Крестовским всегда было как на пороховой бочке, и прошедшие годы ровным счетом ничего не изменили. Не рихтанули. Не сгладили. Крест по-прежнему прет напролом с грацией бензовоза, не считается ни с чьими желаниями и упрямо обрывает мне телефон.

— Да иду я! Иду!

По-змеиному прошипев в трубку, я ненадолго смеживаю веки и считаю до десяти. Потому что если я выскочу из дома прямо сейчас, я просто-напросто забью Игната до смерти бутылкой и буду красноречиво убеждать сотрудников полиции, что меня накрыло состоянием аффекта. По крайней мере, ничем иным я не могу объяснить клокочущую в горле злость, грозящую выплеснуться через край и затопить все вокруг.

Хорошо, что Сергей давно нежится в объятьях Морфея и вряд ли проснется от едва различимых шорохов.

— Черт бы тебя побрал, Крестовский! Черт бы тебя побрал!

Переместившись в коридор, я несколько раз глубоко вдыхаю и обреченно натягиваю плед до самого подбородка. Просовываю ступни в мягкие теннисные тапочки и плетусь к лифтовым кабинам в чем есть, прикидывая, что вероятность встретить кого-то из соседей равна примерно нулю целых нулю десятых.

Нет среди наших жильцов любителей бесцельно шастать по подъезду в два ночи. Я одна здесь такая ненормальная.

— Ну, здравствуй, Лиля.

Недобро приветствует меня Игнат и саркастично дергает уголками пухлых губ, пока я нерешительно переступаю через порог и буквально сползаю вниз по ступенькам, оттягивая момент нашего столкновения.

Вокруг тихо, пустынно и безлюдно. Тусклое сияние фонарей подсвечивает до боли знакомый силуэт и лишь добавляет угрожающих ноток в и без того напряженную атмосферу. Стискивает стальной обруч вокруг груди, выкачивает воздух из легких, заставляет стыть в жилах кровь.

Уставшие от трудовых будней люди смотрят десятые сны, молодежь тусуется где-то в клубах, и даже бдительный вахтер задремал, опустив седую голову на ладонь. На сужающемся до крохотных размеров пятачке асфальта, да и во всем огромном дворе, мы с Крестовским одни. И это пугает.

До ломоты в висках. И странной вибрации под ребрами.

Если Игнат сейчас схватит меня, швырнет в багажник и повезет выяснять отношения куда-нибудь в лес, никто даже и не заметит этих его манипуляций.

— Ну. Рассказывай, Лиля. Что ты молчишь?

Давит на меня плитой ощутимого гнева готовый на все ради преследуемой цели мужчина, сцепляя слегка подрагивающие руки в замок. Я же с трудом выдерживаю его взгляд, снова хлебаю так кстати оказавшееся со мной вино, пытаясь найти в алкоголе хоть чуточку храбрости. И тут же давлюсь, расплескивая рубиновые капли на себя.

А потом испуганно зажмуриваюсь, потому что Крестовский срывается с места и в два счета сокращает разделяющее нас расстояние.

Искря. Буря. Безумие. Жар чужого тела. Летящая в урну бутылка. Грохот стекла о железо. Все внутренние системы в крошево.

— Ну же, Лиля. Не хочешь объяснить, как у мужчины с третьей группой крови и женщины с первой группой крови мог родиться ребенок со второй?

Жестко стиснув мой подбородок пальцами, Игнат произносит негромко и по новому кругу загорается пылающей, словно факел, ненавистью. Которая проникает в каждую клеточку моего существа, заполняет тяжелым дурманящим ароматом ноздри, выкручивает суставы.

Но я упрямо молчу, как будто рот намертво спаяли клеем.

— Да никак!

Распарывающий пространство крик врезается в барабанные перепонки и мощной волной смывает опутавшее мои конечности оцепенение. Так что из безвольной куклы, лишившейся права выбора, в одно мгновение я превращаюсь в настоящую себя.