— Крестовский, тебе нужно…

Повзрослеть. Прекратить ставить меня в неловкое положение. Объяснить своей невесте, что не комильфо скидывать других людей с яхты.

Я прокручиваю все эти фразы у себя в мозгу, пока Левина пытается делать хорошую мину при плохой игре. Вполне достоверно изображает глубокую тревогу и заискивающе смотрит на Игната из-под густых чернильно-черных ресниц, надеясь, что он не сложил два и два и не планирует ее обвинять.

И я бы обязательно узнала, чем кончится этот достойный Оскара спектакль. Только вот желание нос к носу сталкиваться с чеканящими шаг по помосту Сергеем и Глебом Юрьевичем стремится к нулю. Поэтому я трогаю Крестовского за запястье и говорю совсем не то, что думаю.

— Тебе нужно переодеться. Заболеешь.

И мне тоже нужно. А еще не помешает скорее убраться из-под обстрела пары десятков любопытных глаз, без происшествий спуститься вниз, не пересчитать лбом ступени и найти теплый плед.

Сформировавшуюся у меня в голове задачу-минимум я осуществляю в рекордно короткие сроки, вламываюсь в пустую каюту и даже нахожу вполне годное покрывало, способное укутать двух-трех меня. Единственное, на что я не рассчитываю, так это на то, что в маленьком светлом помещении спустя пять секунд мы окажемся вдвоем с Крестовским.

Скрежет запираемого замка вонзается иглами в барабанные перепонки. Звук шагов бьет в солнечное сплетение. Темнеющий взгляд подчиняет, прогибает, давит. Будит мутировавших бабочек в животе и демонстрирует целую Вселенную, где нет ни правил, ни законов, ни норм морали.

Ничего. Кроме нас и разливающегося в атмосфере болезненного запретного притяжения.

— Не смей.

Тише шелеста волн шепчу я, а уже в следующую секунду губы Игната накрывают мои. И я практически без сопротивления проигрываю ему, наверное, тысячную по счету битву, вспыхивая от его касаний, как сухой хворост — от крохотной искры.

Без права на прощение. Дико. Необратимо.

Ненавижу себя за слабость, Крестовского — за умение жить здесь и сейчас, за способность брать все, что ему заблагорассудится, за власть, которую он до сих пор надо мной имеет, за…

— Заткнись, Лиля.

Взъерошенный Крест с безумным взглядом ненадолго прерывает наш сумасшедший поцелуй, и я буквально висну на Игнате, пока сильные руки сдергивают с меня промокший насквозь пиджак, попутно оглаживают запястья и взмывают вверх, чтобы расстегнуть молнию и избавить меня от влажного топа.

Ничего не соображаю вообще. Падаю в океан нежности, захлебываюсь растущим в геометрической прогрессии желанием, превращаюсь в проводник чувственности. Царапаю Крестовскому шею, стону в его приоткрытые губы и становлюсь семнадцатилетней девчонкой с жутким гормональным бунтом.

Краем сознания фиксирую, как щелкает очередная застежка и кружевной бюстгальтер улетает под узкую наверняка неудобную кровать. Как загипнотизированная, жду следующего действия и не выражаю протеста, когда ловкие пальцы молниеносно расправляются с пуговицами на моих брюках.

Порывистый. Жесткий. Непримиримый. Игнат никогда не тормозит на полпути и слишком хорошо знает все мои дефекты и триггеры. Не позволяет ни выдохнуть, ни отстраниться. Заново исследует давно изученные линии и изгибы и нарочито медленно рисует порочную карту на моем теле, вынуждая колени подкашиваться, а мозг отключиться.

Ни о чем сейчас не думаю. Ни о том, что мы с Крестом предаем собственный выбор. Ни о том, как после будем смотреть в глаза своим половинкам. Ни о том, как столкнемся с толпой гостей и будем объяснять наше затянувшееся отсутствие.

Подчиняюсь заполняющей каждую клеточку эйфории и отстраненно наблюдаю за тем, как Игнат освобождает меня от последнего кружевного клочка ткани, скользящего вниз к лодыжкам, и развратно улыбается. Выносит не подлежащий обжалованию приговор и толкает назад, впечатывая лопатками в твердую поверхность. Протаскивает колено между бедер. Кусает ключицу и замирает от прошивающей нас обоих судороги.

К этому моменту он до сих пор одет, я же полностью голая.

— Сука ты, Лиля…

Высекает рвано, резко разворачивает меня лицом к стене и утыкается носом в шею, когда раздается вежливый стук в дверь. От которого я сначала краснею, потом бледнею, выпутываюсь из кольца горячих рук и начинаю носиться по каюте, как ненормальная белка.

— Извините, пожалуйста. Мне сказали, что кто-то из гостей промок и нуждается в сменной одежде…

— Минутку.

Проглотив рвущийся наружу смешок, Крестовский прочесывает пятерней влажную шевелюру, прекращает дурацкие метания, поймав меня за запястье, и кивком указывает на достаточно вместительный для такого небольшого помещения шкаф, в который я трамбуюсь вместе с ворохом шмотья. После чего идет беседовать с девушкой, прервавшей наше безумие.

— Спасибо…?

— Оля. Меня зовут Оля.