— Официанткой.

— Да, официанткой, Марина Борисовна. И, если вас что-то не устраивает, то можете идти на…

Много еще чего хочу сказать. Провести между нами разделительную черту и заставить эту не выносимую женщину заткнуться, подавившись стереотипами. Только вместо этого Пошатываюсь, осекаясь на полуслове, и не успеваю швырнуть в лицо свекрови отборный мат.

Низ живота скручивает болезненной судорогой, трусики пропитываются влагой, и я холодею от липкого страха, ползущего вдоль позвоночника и сковывающего конечности.

Что-то не так с плодом. С ребенком. С моей дочкой. С моей Варей…

Нащупав испачканными в муке пальцами телефон, я в одно мгновение теряю какой бы то ни было интерес к разгорающейся ссоре. Сложившись пополам, я со второй попытки вызываю такси и выползаю за ворота в чем есть — в свободной растянутой футболке бледно-голубого цвета, в серых шортах-бермудах и в растоптанных домашних сланцах. Прижимаю к груди прихваченную с комода впопыхах сумочку и молюсь, чтобы все обошлось.

А дальше все стелется, как в тумане. Словно на засвеченной пленке. Размытыми смазанными пятнами.

Заботливый шофер, придерживающий передо мной дверь старенькой темно-синей Хонды. Кажущаяся вечностью дорога. Знакомая больница. Гомон и гвалт вокруг меня. Обморок. Палата. Капельница. И сеющая неподдельную панику в моей душе фраза «угроза выкидыша на раннем сроке беременности».

Именно тогда я принимаю разрывающее меня на части решение. Самое сложное в моей жизни. Если я не совру Игнату про аборт, не исчезну с его радаров и не отгорожусь от отравляющей мое существование Марины Борисовны, я потеряю ребенка…

Вздрагиваю.

Выкарабкиваюсь из стершего начисто даже намек на выдержку омута памяти и лихорадочно, часто дышу, вентилируя легкие. Не замечаю, как поднимаюсь из кресла, избавляюсь от слишком ярких картинок, калейдоскопом мелькающих в воображении, и на автомате хватаю чужой стакан, заливая в себя воду.

Пусть Крестовский не священник, отпускающий грехи, и я не исповедаться к нему пришла, но отпускает. Давившая на мои плечи каменная плита рассыпается с оглушительным треском, сжимавшие сердце тиски ослабевают, и на душе от сумбурных откровений, пролившихся на благодатную почву, становится легче.

И я продолжаю. Выговариваюсь, обнажая замурованное глубоко внутри, потому что Игнат заслужил услышать правду. Пусть так, спустя сотни промчавшихся суматошных дней, но заслужил.

— Переживала поначалу дико. Спала по три-четыре часа в сутки, мониторила твою инсту, твоих друзей. Мучила себя, смотрела, как ты отрываешься в клубах, как рядом с тобой меняются телки. Не представляешь даже, сколько раз порывалась тебе написать и в последнюю секунду отключала телефон. Ревела в подушку часами. А потом родилась Варя, и стало не до того…

Признавшись в скручивавшей меня жгутом маниакальной зависимости, я замолкаю. Беру паузу и боюсь встретиться взглядом с хранящим молчание Крестовским. Выстукиваю костяшками ритмичную дробь по дереву и застываю, боковым зрением фиксируя, как Игнат обходит кругом стол. Становится вплотную и опаляет горячим дыханием мой затылок.

Немею. Горю в фантомном огне. И совершенно не знаю, что предпринять.

— Я…

— Тшш, Лиля. Не надо.

Выцеживает стальным шепотом, от которого подгибаются колени, и запечатывает ладонью мне рот, глуша застывшие на губах звуки. Проскальзывает свободной рукой под край топа и без малейшего сопротивления с моей стороны рисует на животе плавные линии.

— Я дурак. В курсе. Больше нет нужды разжевывать элементарное.

Не мольба. Не извинение. Факт. Обрушивающийся на нас обоих чудовищным торнадо, смывающий плотный налет из изрядно истершихся и потускневших обид и позволяющий осознать, что мужчина за моей спиной совершенно точно повзрослел. Извлек урок из подброшенных судьбой случаев и определенно сделал такие необходимые нам тогда выводы.

Киваю. Укладываю на полочки в голове новые вводные. И не успеваю понять, в какой момент тлеющие угольки былой досады и горечи поглощает зарождающийся между нашими телами пожар.

Дергаюсь, когда ладонь Крестовского, еще пару секунд назад зажимавшая мне рот, перемещается на шею, и не могу притушить болезненное удовольствие, закручивающееся внизу живота. Шиплю, когда его пальцы добираются до пуговицы на брюках и ловко ее отщелкивают, и больше себе не принадлежу.

Возможно, я буду жалеть об этом позже, корить себя за проявленную слабость и тонуть в океане тяжелого вязкого стыда. Но сейчас я скорее сдохну, чем позволю себе прекратить сорвавшее нам башню безумие.