Трясу башкой, доливаю нам с Мотом дополнительную порцию солодового допинга и тщетно пытаюсь сложить паззл из разрозненных недостающих кусочков. Это какая-то хитроумная многоходовая комбинация? Шахматная партия с просчитанным заранее гамбитом? Блеф чистой воды?

— Как думаешь, очередной финт ушами от Алексея?

— Не знаю. Попробуем пробить.

Чокается со мной Матвей, и больше к добавившему уйму вопросов предложению в этот вечер мы не возвращаемся. Повинуясь азарту, участвуем в местном тотализаторе, поднимаем пару ставок и пристально следим за происходящим в октагоне, присоединяясь к бешеным крикам возбужденной толпы и выпуская скопившийся под кожей пар.

А наутро, едва не проспав все на свете на удобном диване у Зиминых, я все-таки отправляюсь за страдающей то ли какой-то болезнью, то ли попросту фигней Левиной. В дом не захожу, глушу из стаканчика черный растворимый кофе и звучным сигналом клаксона оповещаю Вику о своем прибытии.

— Доброе утро, Игнат. Спасибо, что приехал.

Скользнув в салон, Виктория оставляет влажный поцелуй у меня на щеке, старательно расправляет подол длинного сиреневого платья, больше подходящего для красной дорожки, нежели для приема врача, и тщательно трет виски тонкими пальцами.

Я же, к своему стыду, не испытываю ни тени симпатии, ни жалости. Одно лишь всепоглощающее раздражение и растущую в геометрической прогрессии усталость.

— Доброе утро, Вика. Как самочувствие?

— Лучше, но нужно еще сдать ряд анализов. Завтра утром один, послезавтра утром другой, а вечером — консультация.

— Хорошо. Я переведу денег на карту, вызовешь такси. У меня плотный график на этой неделе.

Не собираясь превращаться в личного шофера Левиной, я явно ее разочаровываю и проделываю остаток пути до клиники в кромешной тишине. Ощущая явное неудовольствие своей спутницы, я сопровождаю бледную, но кажущуюся вполне здоровой Вику до стойки администратора и резко торможу, напарываясь на знакомый изящный силуэт в нежно-салатовом брючном костюме.

Поворот головы. Узнавание. Ошеломленное «о». Сбивчивые извинения, адресованные хорошенькой медсестре. Жгучая ревность. Глухая обида. Закономерный побег.

— Лиля…

Лиля

Зеваю сонно. Клюю носом прямо над рабочим столом. И въедливо перемалываю осколки вчерашнего сумасшествия, врезавшегося в ленту памяти.

Странно это все. Думала, с годами острота ощущений пропадает, новизна стирается, и восприятие становится более трезвым и пресным, что ли. А по факту меня до сих пор шарашит от одной мысли о случившейся с Игнатом близости. Ладошки потеют, как у девятиклассницы во время первого поцелуя, колени подгибаются, мозги превращаются в кашу или подобие поплывшего желе.

То в жар бросает, то в стылый холод, а еще периодически накрывает приступами лютого самобичевания, как сейчас. Когда до нервного тремора в зудящих конечностях хочется схватить телефон, набрать Сергея и признаться ему во всем. И эта гнетущая растущая потребность достигает своего апогея ровно в тот момент, когда мобильник разражается оглушительной трелью и как будто намекает, что абонент за пару тысяч километров прекрасно чувствует мой настрой.

— Не созвонились вчера. Все в порядке?

Он — традиционно спокойно, выдержанно. Без упреков, обвинений и вполне уместных подозрений.

— Привет, Сереж… Закрутилась, выпала немного из действительности. Все нормально. Варя у твоих родителей, заберу ее после обеда.

Я — суетливо, лихорадочно, сбивчиво.

— Лиль, тут такое дело… Обстоятельства непредвиденные вскрылись. Возможно, придется еще задержаться.

— Надолго?

— Не знаю. Как получится.

— Хорошо.

— Справитесь без меня?

— Справимся.

Киваю, как будто собеседник может меня лицезреть, инстинктивно опускаю взгляд, полируя им столешницу и рассыпавшийся на разрозненные листы договор, и торопливо сворачиваю разговор, ощущая себя ужасной лгуньей. Не делаю акцента на проскакивающих в Сережиных интонациях фальши и недомолвках — все потому что варюсь в собственном нестабильном состоянии и противоречивых думках.

Еще недавно Аристов был мне и спасительным маяком, и надежным якорем. Цементировал фундамент моего существования, лечил кровоточащие раны, латал свежие и старые шрамы. Подставлял где надо плечо, с высоты имеющегося опыта подкидывал мудрый совет и представлял собой эдакий вавилонский столп моего заново выстроенного иллюзорного мира. А с переездом в Москву все стремительно покатилось по наклонной, переменилось так резко, что я не успела адаптироваться к новым реалиям и зафиксировать, как мы с мужем оказались на разных частях расколовшейся надвое льдины.