– Приготовленная нашей мамой, которая увлекается кулинарией, – вставила Гоаре.

– Не обращай внимания. Это зависть в ней говорит, – Одьен махнул рукой и ушел, наверное, на кухню.

– Любимый сыночек нашей мамы. Матримониальные планы в отношении него и Кейдж не удались, и теперь моя мама лечит свое чувство вины на кухне, присылая ему каждое утро гонца под дверь с контейнерами со своей стряпней. А он, вместо того, чтобы объяснить маме кое-что, молча принимает дары, – Гоаре отсалютовала мне кружечкой кофе и выпила все в один глоток. – Айени при этом никто не кормит, – она поставила кружку на стол, – хотя именно он из всех нас – ее детей – заслуживает готовый завтрак, обед и ужин каждый день. Ты знаешь его историю? – она взглянула на меня исподлобья.

– Знаю, – я отпила капучино.

– Грустно, правда?

– Да.

– Только он продолжает делать вид, что ему весело, – Гоаре улыбнулась. – Никому из нас невесело. Кто-то больше знает, кто-то меньше. Счастливчиком раньше был только Одьен. Младший братик, любимчик мамы. Жил да не тужил в своем мыльном пузыре. Учеба, девушки, работа. Попросишь его о чем-нибудь – никогда не откажет. Простота святая, – вздохнула Гоаре. – А потом увидел то, чего не должен был, и мир рухнул. Ты знаешь, что если бы не Одьен, Айени покончил бы с собой?

– Нет, – я покачала головой.

– Теперь знаешь. Каждому из нас пришлось повзрослеть когда-то. Одьен снял розовые очки последним в нашей семье. И изменился. Переоценка ценностей, кажется, так это называется. И родители уже не такие безгрешные. И старшая сестра не стерва. И брат не всесильный. И приемная сестренка не шлюха, – Гоаре взглянула на меня. – Если навредишь Одьену – я тебя из-под земли достану.

– Я не собираюсь никому вредить, – я отпила кофе.

– Кейдж сказала, что у тебя с ней напряженные отношения.

– Мы – коллеги. И подругами вряд ли когда-нибудь станем.

– Одьен расстроится, если ты не сможешь найти с Кейдж общий язык.

Я поставила кружку с недопитым капучино на столик.

– Это его проблемы.

– Он любит ее.

К горлу подступил ком. Я попыталась улыбнуться.

– Как сестру, – добавила Гоаре.

Кажется, она специально издевалась надо мной.

– Знаешь, как Кейдж попала в нашу семью? – Гоаре потянулась к сумочке, достала из нее электронную сигарету и закурила.

– Не знаю.

– Мой дедушка был связан клятвой Возмездия с одним палачом. Этот палач славился любовью к юным девушкам, а точнее, к девочкам. Кейдж попала к нему в рабство, когда ей было двенадцать лет. Приютский ребенок, которого усыновил этот ублюдок. Ей еще повезло. Она прожила у него всего год. Этого педофила на черном рынке Жатвы кто-то заказал. И дедушка не смог его спасти, – Гоаре подмигнула мне. – Ну ты понимаешь, да?

– Кажется, понимаю, – я кивнула.

– Кроме Кейдж в ее большой приемной семье было еще две девочки. Одной десять лет, второй двенадцать. И поскольку они были послушницами, а денег в наследство им никто не оставил, обе умерли от рака, то есть хронической потери Потока, в приюте, куда их отправили после смерти опекуна. Кейдж выжила, потому что родилась хранителем. Дед мой болел долго. От покупки Потока на Жатве наотрез отказался. Хотел за бабушкой на тот свет отправиться. Наверное, перед смертью его угрызения совести замучили, и на смертном одре он взял с отца слово, что тот заберет какого-то ребенка из приюта и позаботится о нем, как о своем собственном. Вот так дедуля спихнул весь свой стыд, позор и бессилие на моего папу. Отец слово сдержал. Усыновил Кейдж. Ей тогда уже четырнадцать стукнуло. В общем, привез он ее домой, познакомил со всеми нами. Ну, девочка как девочка, молчаливая такая, забитая. Сирота, что еще сказать? А через неделю эта сирота пришла к отцу в рабочий кабинет вечером, разделась и спросила, чего мистеру будет угодно?

Я отвернулась, пытаясь сделать вид, что меня не тошнит.

– И понеслось. Осмотры врачей. Психиатры. Таблетки. Когда в округе, где мы жили, разгорелся скандал из-за расследования архиереями этого дела, нам пришлось переехать. Тихий городок Р. в глуши округа Т. сгодился. Здесь мы никого не знали, и нас никто не знал. До сих пор здесь живем. Я даже не знаю, почему! – она засмеялась. – Срослись с этим городом, что ли? Тебе как, нравится здесь?

– Пока не разобралась, – я взяла кружку и допила капучино.

В дверь позвонили. Одьен пошел открывать.

– Подмога приехала, – вздохнула Гоаре. – И опять все спешат на помощь Одьену.

В гостиную вошла Кейдж.

– Привет! – она улыбнулась нам обеим и присела на подлокотник кресла Гоаре. – Ну что, поехали домой? – произнесла ласково, наклонилась и поцеловала Гоаре в темя.

У меня начала опускаться нижняя челюсть.

– Ты смущаешь Алексис, – Гоаре взглянула на Кейдж.

– Думаю, ее смущаешь ты, – Кейдж закрыла глаза и поцеловала Гоаре в губы. – Ну, что, поехали домой, Медуза-Горгона?

– Вы можете остаться на ужин, – Одьен с тарелками вошел в гостиную.

– Уволь, – скривилась Кейдж. – Хватит с меня маминой стряпни. За жизнь наелась.

– Она предпочитает Мишленовские рестораны, которых в нашем городе нет! – захохотала Гоаре.

– Все, пойдем, – Кейдж потянула Гоаре за руку.

Та лениво встала, обулась и забрала клатч со столика.

– Приятно было с тобой познакомиться, Алексис, – подмигнула она мне.

– До свидания, – выдавила из себя я.

Сестры-любовницы ушли, а мы с Одьеном остались в гостиной. Он присел в кресло, в котором несколько минут назад сидела Гоаре.