— Ну, папуля зе твой насяльник?

— Да, малышка.

— А давай я его поплосу, стобы он отпустил тебя севодя поланьше, и ты поедешь к нам в гости? — оглядывается через плечо Ромашка и улыбается.

Впервые за эти дни я вижу на кукольном личике дочери довольную моську.

— Нет, так нельзя, Ромашка. У меня много работы, и если я ее не сделаю, будут проблемы у компании папы, ты же не хочешь, чтобы он расстраивался, да? — голос хозяйки кабинета звучит сдавленно, а руки дрожат.

— Не кочу.

Готов поспорить, что дочь дует губы. Худенькие плечики ссутулились, а маленькие ладошки теребят игрушку. Вздыхаю и закрываю глаза, потирая стучащие виски.

— Мне не нлавится Нелли, — говорит Роберта тихо-тихо, так, что если бы я не стоял почти у самой двери, то и не услышал бы. А ее слова, такие искренние и печальные, немым укором отдаются в груди. — Она не любит меня… — продолжает ребенок, уничтожая своими словами все больше, — и папу она не любит.

— Ромашка… — голос Лисы дрожит, и я вижу, как по ее щеке катится слезинка, которую она тут же торопливо смахивает. Твою мать, Беркутов, что ты творишь! С ней, с собой и со своей жизнью? Вдолбил в свою глупую голову какую-то правильность и гнешь свою линию.

— А ты любишь папулю.

— Роберта, но ведь Нелли — твоя мама.

— Я кочу, стобы ты была моей мамоськой, — хлюпает носом ребенок и тут же обхватывает Лису за шею, крепко, как обнимает обычно меня. Утыкается носом в те самые до одури мягкие и шелковистые локоны девушки. А я стою, как дурак, в дверях и ни сказать ничего, ни пошевелиться не могу. В груди дыра. Черная. И она разрастается, рискуя уничтожить во мне и вокруг меня все хорошее, что еще осталось.

— Роберта, — говорю, и Алиса подпрыгивает от неожиданности, поднимаясь на ноги вместе с Ромашкой. — Идем.

— Но, папоська, ты зе еще лаботаешь?

— Я уже освободился. Мы едем домой.

Подхожу и забираю из рук Лисы дочь. Случайно касаюсь ее руки, и тело прошибает от разряда тока, а девушка отскакивает от меня, как от прокаженного.

— Лиса плиедет к нам в гости?

Смотрю на девушку, которая обняла себя руками за плечи, и жду ее ответа. Она молчит и только заглядывает своими пронзительными глазами в самую душу. Гетерохромия, о которой если не знать, почти незаметна, но от которой я сейчас не могу оторваться. Почему в этой гребаной жизни все так несправедливо!

— Я обязательно приеду в гости, Ромашка.

— Только сколо, ладно?

— Ладно.

Лиса кивает и улыбается моей дочери. Улыбается так, как когда-то, совсем недолго, улыбалась мне и как больше никогда не улыбнется. Потому что, по-видимому, вычеркнула меня из своей жизни.

Нелли находим в ресторане, она, расслабившись, попивает вино из бокала и разговаривает по телефону. Заметив нас с дочкой, тут же расплывается в довольной улыбке.

— Ты быстро.

— Почему Ромашка оказалась у Алисы?

— У кого?

— У работницы моей. Ты ее мать или кто, в конце-то концов? — шиплю сквозь зубы на девушку, которая прекрасно умеет изображать невинность, хлопая накладными ресницами.

— Я поднялась выпить… вина. А Роберта сама изъявила желание остаться с этой вашей Аленой.

— Алисой, — встревает ребенок, болтая ногами у меня на руках.

— Какая разница, — отмахивается Нелли, как от назойливой мухи.

— Вот смотрю на тебя и все больше убеждаюсь, что я сделал гигантскую ошибку, впустив тебя в свою жизнь, Нел, — усмехаюсь, — ты как была никем для Ромашки, так никем и останешься с таким, — киваю на зажатый в руке бокал вина, — подходом. Кроме того, что за эти полторы недели ты загнала мою жизнь в адово пекло, больше ты ничего не добилась.

И больше не говоря ни слова, разворачиваюсь и покидаю ресторан, где нас уже и так прекрасно запомнили.

Вернувшись домой с работы, переодеваюсь в джинсы и любимую джинсовку и еду в автосервис. Нужно занять руки и голову. Потому что вот уже два часа, как там крутятся слова Ромашки: “мне не нравится Нелли” и “ты любишь папулю”.

Любишь. Можно ли описать так те чувства, что я испытываю к Руслану? Любовью описать ту боль, что роится в груди после его поступка?

Да. Можно. И это страшно, это нагоняет мандраж и легкую панику. А что, если так будет всегда? Смущаться и трястись при каждом его взгляде и каждом появлении. Сгорать от обиды, что он выбрал не меня. Нет, я наивных иллюзий не строила на “жили они долго и счастливо”, но я надеялась. И снова мои надежды разнесли к чертям.

К сервису подъезжаю и первым делом иду к дяде Паше, за ЦУ. Увидев слегка бледную и малось неживую меня, родной человек обеспокоенно поджимает губы и усаживает в мастерской с кружкой чай. Под угрозой “увольнения” запрещает подходить к тачкам и требует наконец-таки рассказать, почему я последние полторы недели существую в режиме “зомби”.