Шрифт:
– Ай, кузен! Это вы?
– Я. По-моему, меня нельзя спутать с мышью. Даже в темноте…
– Что вы делаете, кузен?
– Ищу фонарь.
– Вы не там его ищете!
Пощечина, как артиллерийский салют, прогремела на весь трюм.
– Знаете что, если вы так истолковываете мои самые невинные намерения, ищите свет сами!
– Кузен, вы не могли бы помолчать немного?
– Молчу. Надо же, по вашей милости я теперь замурован в трюме… Тьфу! Вся венская разведка будет надрывать животы, когда узнает, что…
Во мраке, как бабочка, вспыхнул огонек, и в его свете обнаружилось лицо Рудольфа – красное, удивленное.
– Что это? – моргая от неожиданности глазами, выдавил из себя он.
– Свеча, – довольно сказала Амалия. – Отправляясь сюда, я захватила с собой на всякий случай свечу и спички. За предусмотрительность.
– Знаете, кузина, – пробормотал вконец ошарашенный Рудольф, – я должен вас поцеловать.
– Вы уже пытались это сделать, – сухо оборвала его Амалия. – Учтите, что расплавленный воск очень горячий, так что лучше не злите меня. Идем!
– Куда?
– Искать «Леду».
– Вы в св-воем уме? – воскликнул Рудольф. От изумления он даже начал заикаться.
– Тогда сидите тут один в темноте и продолжайте мечтать осиротеть, я не буду вам мешать, – съязвила Амалия и повернулась, собираясь уйти.
Представив себе, как по нему во мраке начнут прыгать развязные мыши, германский агент похолодел.
– Ну, нет, – с жаром возразил он, кидаясь следом за огоньком, – ни за что!
Однако Амалия внезапно остановилась и посветила немного вбок. Взорам агентов предстали четыре простеньких чемодана, накрытые сеткой.
– Мой коричневый, – быстро сказала Амалия. Коричневый чемодан был больше остальных.
– Мой черный, – буркнул Рудольф нехотя.
– Тот, что с железной ручкой, тоже мой.
– Я беру серый.
Родовитый граф фон Лихтенштейн и его прелестная кузина (тоже, между прочим, из дворян), как самые обычные воришки, вцепились в сетку и обоюдными усилиями содрали ее. Корабль застонал и заохал. Рудольф позеленел.
– Не время страдать морской болезнью, друг мой, – деловито произнесла Амалия, завладевая тяжеленным коричневым чемоданом и тем, что с железной ручкой.
Свеча, криво прилепленная на полу, освещала лица кузенов, колдующих над застежками. Наконец крышки откинулись, и на лице Рудольфа проявилось разочарование.
– Четыре сорочки и серый фрак, – объявил он. – А у вас?
– Дюжина платков.
– Если бы мне кто-нибудь когда-нибудь сказал, – ворчал Рудольф, роясь в стопках одежды, – что я буду копошиться в чужих вещах…
– Кузен!
Побледнев, Амалия извлекла из чемодана продолговатый предмет, напоминающий футляр для трубы. Рудольф тяжело задышал и стал лихорадочно перекидывать вещи в своем чемодане. Вскоре второй футляр оказался у него в руках.
– Держу пари, это багаж музыкантов, – проворчал он, чтобы успокоить себя.
– В первом классе из музыкантов едут только сеньора Кристобаль и ее аккомпаниатор Шенье, – напомнила ему Амалия. – Но Шенье – пианист, а сеньора и вовсе певица.
Она открыла футляр, заглянула туда и побледнела еще больше. Рудольф, следуя ее примеру, глянул в свой – и побагровел.
– Какие-то холсты, – пробормотал он. Голос плохо ему повиновался. – Но ведь «Леда» была на дереве…
Он вывалил добычу на чемодан. Амалия, не мешкая более, извлекла на свет божий свою находку.
– Кажется, у меня Рафаэль, – произнес Рудольф через несколько мгновений.
– А у меня – Боттичелли. Рудольф! Эта картина принадлежала Висконти, я знаю ее!
– Какой-то портрет, возможно, голландской школы… А у вас что?
– Тициан, но очень маленький… Рудольф, я гений!
– Так. Это…
– Дайте-ка посмотреть… Себастьян, как же его…
– Ну да. Себастьян Секунд, прозванный двуликим Янусом… Помню. Живописец пятнадцатого века. У него еще была манера рисовать половину лица нормальной, а другую – обезображенной. То это была голая кость черепа, то животное, то вообще какое-то немыслимое уродство…
– А мне нравится. Человек ведь двойственен по своей природе… У меня Грез.
– Тут что-то венецианской школы, судя по колориту… Художника не знаю.
– Боже! Арчимбольдо! Лицо, сотканное из цветов. Тоже фантастический художник, как и Секунд.
– У меня… Этого живописца я не знаю. Не бог весть что. Начало века, судя по всему… Натюрморт.
– У меня больше ничего.
– У меня тоже…
Огонек свечи трепетал, волны ревели за бортом, и мыши, притаившиеся во мраке, испуганно пищали. Амалия, убедившись, что в коричневом чемодане больше ничего нет, взялась за баул с железной ручкой. Рудольф сражался с серым чемоданом.